Мой совет: Желанной для мужа — любою ценой — Остаться и брак уберечь от крушенья: Ведь если мужчине не спится с женой, Он будет вне дома искать утешенья.
— Так уж устроены все молодые люди… так они устроены!
После всей этой болтовни она прекрасно спела испанскую балладу.
Он находился в таком состоянии, когда от избытка воображения чувства становятся намного сильнее.
Достаточно было намека, чтобы воображение разыгралось.
Даму из баллады оскорбили, унизили.
Так вот же! Вот она перед ним; нежно трубили рога; он вдыхал одуряющий аромат ночных фиалок; он видел, как над высохшею равниной в небе роятся яркие звезды, а женщина эта тоскуя сидит у окна и изливает в звуках всю горечь обманутой любви.
Герои плохо представляют себе, что с ними способно сотворить шампанское.
Она перекинулась на Венецию.
Он тут же устремился вслед за ней.
Венеция не принесла ей счастья.
Он готов разделить несчастья любой женщины, где бы та ни оказалась.
Но быть с нею! Какое же это блаженство!
Неслышно скользить по ряби канала мимо домов, окутанных тьмою и мрачным прошлым; под овеянными легендами мостами; мимо дворцов, которые среди этой мертвой тишины живут кипучею жизнью; мимо высоких старинных башен, огромных площадей, и всюду вдвоем с нею, и с нею же — вырваться на серебрящиеся волны бескрайнего морского простора!
Что же это было? Шампанское? Музыка? Или, может быть, поэзия?
Может быть, в самом деле опьяняли его и музыка, и вино, но сильнее всего было воздействие самой чаровницы.
На скольких же инструментах может в одно и то же время играть умелая женщина!
Впрочем, чаровница эта не слишком показывала свою умелость, иначе он ощутил бы ее руку.
Она уже не стремилась только соблазнить его, иначе бы он заметил ее уловки.
Он нравился ей — нравился так, как никто другой.
Она желала ему добра.
Ее самолюбие было удовлетворено.
Но он был так хорош собою, и он уезжал.
То, что ей нравилось в нем, ей, пожалуй, — пусть даже чуть-чуть — но все же хотелось уничтожить или, по крайней мере, посмотреть, сможет ли она это уничтожить; вас ведь тянет подчас поймать красивую бабочку, не повредив ее пестрых крыльев.
Вам не хочется причинять этому нежному созданию никакой боли, хочется только тщательно вглядеться в него и насладиться чудом красок и линий, и с нежностью держать ее в руке, и радоваться при мысли, что от вас зависит — раздавить ее или нет.
Он знал теперь, кто такая эта женщина.
В Севилье ли, в Венеции ли — на ней была видна печать.
В то время, как она скользила лунной тропой, красота ее озарялась отнюдь не светом небес.
Она была во грехе; однако, стремясь спасти ее, он был милостив к ее греху; грех этот тонул в глубинах печали.
Наступившая тишина и зашелестевшее вдруг платье вывели его из задумчивости.
Одним плавным движением она очутилась около дивана.
И вот она уже у его ног.
— Я была сегодня легкомысленна и беспечна, Ричард.
Поймите, я этого и хотела.
Я должна быть счастлива, когда мой лучший друг меня покидает.
Колдовские глаза струили на него яркий свет.
— Вы не забудете меня? А я попытаюсь… попытаюсь…
По губам ее пробежала дрожь.
Он казался ей таким недосягаемо красивым.
— Если я переменюсь… если я буду в силах перемениться… Ах!
Если бы только вы знали, в каких я сетях, Ричард!
Когда, услыхав это, он взглянул на ее греховную красоту, от божественного сострадания его не осталось и следа, его охватила всепоглощающая ревность; в одно мгновение она пламенем вспыхнула у него в груди, потрясла его, причиняя ему нестерпимые муки.
Он склонился к ее бледному лицу, в котором была мольба.
Ее глаза по-прежнему притягивали его к себе.
— Белла!
Нет! Нет! Обещайте мне! Поклянитесь сделать это!
— Я погибла, Ричард! Погибла навеки! Забудьте обо мне!
— Никогда! — вскричал он, и сжал ее в своих объятиях, и принялся страстно целовать ее в губы.
Теперь она уже больше не играла роли; с каким-то, почти девическим стыдом она робко придвинулась к нему и уткнулась головою в его грудь, тяжело дыша, плача, прижимаясь к нему.
Теперь это была горькая правда.