Он это знал; в душе он даже ставил себе в заслугу эту пробудившуюся в нем доброту.
Только нельзя было допустить, чтобы свет счел его мягкосердечным; свет должен думать, что он продолжает поступать в соответствии со своей Системой.
Иначе, что будет означать его долгое отсутствие?.. Нечто начисто несовместимое с философией.
Вот почему, хоть любовь его и была сильна и побуждала его идти прямо, последние крохи тщеславия все же старались повернуть его в сторону.
Мыслитель наш так хорошо себя знал, что обманывать себя было для него просто необходимостью.
Он со всей ясностью представлял себя таким, каким ему хотелось выглядеть в глазах света: человеком, начисто отказавшимся от всех личных пристрастий; человеком, у которого на первом месте стоял отцовский долг, зиждившийся на науке о жизни; словом, не кем другим, как ученым-гуманистом.
Поэтому его немало удивил тот холодок, с каким его встретила леди Блендиш, когда он появился в столице.
— Наконец-то! — вырвалось у нее, и в голосе ее была печаль, которая отзывалась упреком.
А ведь ученому-гуманисту, разумеется, не в чем было теперь себя упрекнуть.
Да, но где же все-таки был Ричард?
Адриен решительно заверил его, что он не у жены.
— Если он уехал туда, — сказал баронет, — то упредил меня всего на несколько часов.
Повторив эти слова миссис Блендиш, он, казалось, должен был умилостивить ее: слова эти означали, что он великодушно прощает сына.
Она меж тем вздохнула и печально на него посмотрела.
Разговор их как-то не клеился и не был вполне откровенным.
Философия его не сумела проникнуть ей в душу; на прекрасные его речения она отвечала унылым согласием; безоговорочно признавая их блеск, она, однако, нисколько не проникалась их содержанием.
Время шло.
Ричард не появлялся.
Сэр Остин умел владеть собой; он терпеливо ожидал сына.
Видя, как он невозмутим, леди Блендиш высказала ему свои опасения касательно Ричарда и не преминула упомянуть о ходивших о нем слухах.
— Если та, что стала его женой, — сказал баронет, — действительно такова, как вы ее описали, я не разделяю ваших страхов.
Я слишком высокого мнения о нем.
Если она действительно воодушевила его на этот освященный церковью брак, то этого быть не может. Я слишком высокого мнения о нем.
Леди Блендиш настаивала на одном.
— Пригласите ее к себе, — сказала она, — позовите ее к себе в Рейнем, пусть она поживет там с вами.
Признайте ее.
Ведь не что иное, как размолвка с вами и охватившие его сомнения толкают его на необузданные поступки.
Признаюсь, я ведь надеялась, что он поехал к ней.
Но, как видно, это не так.
Если только она приедет к вам, он будет знать, как ему поступить.
Вы согласны?
Известно, что ученые люди всегда бывают медлительны в своих поступках.
Предложение, высказанное леди Блендиш, было слишком стремительным для сэра Остина.
Женщины, будучи натурами более порывистыми, не представляют себе, что значит ученость.
Говорил он высокомерно.
В душе он чувствовал себя оскорбленным тем, что его просят сделать что-то еще, когда он и так заставил себя столько всего сделать.
Прошел месяц, и Ричард появился на сцене.
Отец и сын встретились совсем не так, как того хотел сэр Остин и как он об этом мечтал, живя в Уэльских горах.
Ричард почтительно пожал отцу руку и осведомился о его здоровье, проявив при этом ровно столько участия, сколько в светском обществе принято проявлять при встрече.
После этого он сказал отцу:
— В ваше отсутствие, сэр, я позволил себе, не испросив на то вашего согласия, сделать нечто такое, что касается вас в большей степени, чем меня.
Я принялся разыскивать мою мать, и когда нашел ее, взял на себя заботы о ней.
Надеюсь, вы не сочтете поступок мой неправомерным.
Я поступил так, как нашел нужным.
— Ты в таком возрасте, Ричард, — ответил сэр Остин, — когда люди в подобных случаях принимают решения самостоятельно.
Я только хотел бы предостеречь тебя от самообмана: не думай, будто, поступая так, ты принимал в расчет кого-нибудь, кроме себя.
— Я не думаю, сэр, — ответил Ричард; на этом и закончился их разговор.
Обоим им были отвратительны всякого рода излияния чувств, и в этом отношении оба были удовлетворены; однако баронет, как любящий отец, надеялся и хотел услышать в голосе сына нотки затаенного волнения и радости; ничего этого не было и в помине.
Юноша даже не заглянул отцу в глаза; если случайно взгляды их и встречались, то Ричард смотрел на него вызывающе холодно.
Во всем облике его ощущалась заметная перемена.