— И он открыто в этом признался?
— Ты можешь прочесть это сам.
— Он что, написал обо всем, а потом это напечатали?
— Книга эта есть в библиотеке твоего отца.
А ты бы решился сделать такое?
Ричард заколебался.
Нет! он никогда бы не мог в этом признаться другим.
— Так кто же решится назвать этого человека трусом? — сказал Остин.
— Он искупил свою трусость, как должен сделать каждый, кто поддался минутной слабости и кто в душе никакой не трус.
Трус тот, кто думает так:
«Бог меня не видит.
Все обойдется».
Тот, кто в душе не трус, а просто оступился, знает, что бог все видел, и ему не так уж трудно открыть свое сердце всем и каждому.
На мой взгляд, куда хуже бывает сознавать, что ты обманщик, когда люди тебя хвалят.
Глаза Ричарда обегали серьезное и доброе лицо Остина.
Вдруг они остро и напряженно остановились на одной точке, и мальчик опустил голову.
— Поэтому ты не прав, Ричи, когда называешь беднягу Тома трусом оттого, что он не хочет воспользоваться предложенным тобою способом бежать из тюрьмы, — закричал Остин.
— Трус, тот особенно не сопротивляется и чаще всего своих сообщников выдает.
А если замешанное в деле лицо принадлежит к знатному роду, а бедный парень по доброй воле решил не выдавать его, то, по мне, трусом его никак уж не назовешь.
Ричард безмолвствовал.
Начисто отказаться от напильника и веревки означало для него принести страшную жертву, после того как он потратил на эти два спасительных предмета столько времени и сил, испытал из-за них столько волнений.
Признав, что Том ведет себя мужественно, Ричард Феверел попадал в совершенно новое положение.
Меж тем, продолжая считать его трусом, Ричард Феверел оказывался оскорбленною стороною, а выглядеть оскорбленным — это всегда приятно, а порою даже и необходимо, как для мальчика, так и для мужчины.
Сердце Остина не могло бы терзаться долго в этом противоборстве.
Он только смутно представил себе, с какою силой бушуют в юном Ричарде противоречивые страсти.
К счастью для мальчика, Остин по натуре своей был чужд духу проповедничества.
Одного-единственного примера, единственной ходячей фразы, произнесенной в назидательном тоне, было бы достаточно, чтобы все погубить, вызвав в Ричарде давнее и глубоко затаенное чувство противоречия.
В прирожденном проповеднике мы всегда инстинктивно ощущаем врага.
Его влияние, может быть, и скажется в известной степени благотворно на несчастных, которые умирают медленной смертью; в людях сильных он встречает противодействие.
Характер Ричарда был таков, что его надо было предоставить самому себе, и тогда, пожалуй, достаточно было одного намека. И когда он спросил:
— Скажи, Остин, что мне теперь делать? — видно было, Что он уже побежден.
Голос его звучал покорно.
Остин положил ему руку на плечо.
— Ты должен пойти к фермеру Блейзу.
— Ах вот оно что! — вскричал Ричард, осененный горькой догадкой, что ему предстоит принести покаяние.
— Когда ты увидишь его, ты сам поймешь, что ты должен ему сказать.
Мальчик закусил губу и нахмурился.
— Просить милости у этой грубой скотины, Остин?
Нет, не могу!
— Ты просто расскажешь ему, как все было, и заверишь его, что не собираешься оставаться в стороне и спокойно смотреть, как несчастный парень страдает и никто не вызволит его из беды.
— Послушай, Остин, — взмолился мальчик, — мне же придется просить его выручить Тома Бейквела!
Как же я буду его о чем-то просить, если я его ненавижу?
Остин сказал, чтобы он шел и не думал ни о каких последствиях, прежде чем не окажется там.
— В тебе нет ни малейшего самолюбия, Остин, — простонал Ричард.
— Очень может быть.
— Ты не знаешь, что это такое, просить милости у скотины, которую ненавидишь.
Ричард настаивал на этой мысли, и тем упорнее, чем неодолимее ощущал, что ему все равно предстоит безотлагательно это сделать.
— Как же мне быть? — продолжал он.
— У меня же руки чешутся, чтобы ему влепить!
— А ты не находишь, что с него хватит и того, что он получил, мальчик мой? — спросил Остин.