Их теперь связывала страшная тайна, говорить о которой они не могли.
Оба они молили господа простить усопшую.
Клару похоронили в фамильном склепе Тодхантеров.
Ее мать даже не заикнулась о том, чтобы похоронить ее в Лоберне.
После похорон то, что на всем свете знали только они двое, свело их опять.
— Ричард, — сказала миссис Дорайя, — у меня больше никого не осталось, кроме тебя, мой милый.
Все мы шли против бога и от этого… Ричард!
Ты поедешь со мной, и соединишься с женой, и избавишь моего брата от страданий, которые достались мне.
— Одну я уже убил, — ответил он.
— Она видит меня таким, какой я на самом деле.
Я не могу поехать с вами к жене, потому что не достоин коснуться ее руки, и если бы меня заставили сейчас к ней поехать, я сделал бы с собой то же, что Клара, чтобы задушить мое презрение к себе.
Поезжайте к ней вы, а если она спросит обо мне, скажите, что на совести у меня смерть, которая… Нет! Лучше скажите, что я поехал за границу, искать то, что поможет мне очистить эту мою совесть.
Если найду, я вернусь к ней.
Если же нет, то да поможет нам всем господь!
У нее не было сил ни оспаривать эти роковые слова, ни удерживать его, и он уехал.
ГЛАВА XLI Остин вернулся
Посреди шумного Пиккадилли бородатый мужчина остановил мудрого юношу Адриена, хлопнув его по плечу.
Адриен неторопливо оглянулся.
— Ты что, дорогой, играешь на моих нервах?
По счастью, я не принадлежу к числу людей светских, а то мне бы этого не пережить.
Как дела?
Так он встретил Остина Вентворта, вернувшегося после долгого отсутствия.
Остин взял его под руку и принялся расспрашивать о новостях с жадностью человека, прожившего пять лет в далекой глуши.
— Виги испустили дух, мой дорогой Остин.
Вольному бритту предстоит получить жемчужину свободы — избирательный бюллетень.
Аристократию предупредили о том, что ей пора уходить.
Силы монархии и старая мадера иссякают; на смену приходят демос и южноафриканские вина.
Это называют реформой.
Итак, ты видишь, что за время твоего отсутствия произошли настоящие чудеса.
Уедешь еще на пять лет — и вернешься к испорченным желудкам, разбитым черепам, всеобщему хаосу, к равенству, достигнутому в результате повсеместного упадка.
К его удовольствию, Остина это рассмешило.
— Я хочу узнать прежде всего о наших.
Ну как там Ричи?
— Ты же знаешь о его… Как это называют, когда молокососам бывает позволено впрыгивать молочницам в ведра?.. Между прочим, это прелестная маленькая женщина, да к тому же еще и вполне достойная! Настоящая роза в молоке, как в стихах старика Анакреона.
И что же ты думаешь? Все были уверены, что Систему это погубит.
Не тут-то было.
Она по-прежнему процветала, невзирая ни на что.
Сейчас-то она, правда, в чахотке — изнуренная, исхудавшая, высохшая, похожа на привидение!
Сегодня утром я удрал из Рейнема, чтобы только на все это не глядеть.
Я привез в Лондон нашего несравненного дядюшку Гиппиаса — ездить с ним всегда одно удовольствие!
Я ему говорю:
«Хорошая какая весна». —
«Брр! — отвечает он. — Настает такое время, когда думаешь, что и весна старая».
Надо было слышать, как он растянул слово «ста-арая».
Услыхав эти речи, я почувствовал, что силы меня покидают.
В боксерском состязании за жизнь, мой дорогой Остин, наш дядюшка Гиппиас получил нечестный удар ниже пояса.
Поэтому давай лучше побережемся и пойдем закажем себе обед.
— Но где же сейчас Ричи и что он делает? — спросил Остин.
— Спросил бы лучше, что он сделал.
Этот чудодей взял да и родил ребенка!