— Должен тебе сказать, что это славный парень.
Тебе совершенно нечего стыдиться.
Еще немного, и он сам начнет расспрашивать о тебе.
Я был уверен, что ты все знаешь.
— Нет, ничего я не знал, — Ричард отошел в сторону, а потом тут же спросил: — Ну, а как он выглядит?
— Право же, он похож на тебя, но глаза у него, как у матери.
— А она…
— Да.
Должно быть, малютка ей помогает держаться.
— Оба они в Рейнеме?
— Да.
Прочь, причуды фантазии!
Что вы значите рядом с этой вестью!
Куда разлетаются все мечты героя, как только он узнает, что у него родился ребенок?
Природа прижимает его к своей груди.
Еще немного, и она заговорит.
Этим может похвастаться любой местный простолюдин, и, однако, герой никогда не дивится так самым фантастическим видениям, чудесам, как он дивится, узнав о событии совсем заурядном.
Он отец?
Ричард прищурился, как бы стараясь представить себе, какое у ребенка лицо.
Сказав Остину, что вернется через несколько минут, он вырвался на воздух и все шел и шел.
«Я отец! — твердил он. — У меня есть сын!»
И хоть сам он этого не сознавал, он вторил Матери-Природе.
Но зато он сполна ощутил удивительную гармонию, которая разлилась во всем его существе.
Луна светила на редкость ярко: в насыщенном зноем воздухе была разлита тишина.
Свернув с проезжей дороги, он углубился в лес.
Шел он быстро; ветви деревьев хлестали его по лицу; скопившиеся в лощине сухие листья шуршали у него под ногами.
То, что он испытывал в эти минуты, походило на религиозный экстаз, это была некая священная радость.
Постепенно, однако, все утихло; он снова вспомнил о себе, и тут с неменьшей силой его охватила тоска.
Он отец! Да он не вправе даже глядеть на своего ребенка.
И тут уже начисто развеялось то, что создавало его воображение.
Он остался лицом к лицу со своим грехом.
Его смятенной душе мнилось, что Клара смотрит на него с высоты — Клара, которая видит его таким, каков он был на самом деле, и что было бы низостью, если бы под этим неотступным укоризненным взглядом он вдруг запечатлел поцелуй на личике своего ребенка.
Вслед за тем ему пришлось собрать все силы, чтобы совладать с охватившим его отчаянием и заставить лицо свое окаменеть.
Он остановился возле ручейка, у поваленного дерева, едва заметного из-под сухих листьев, осыпавшихся над ним из года в год, — так останавливается путник, достигнув цели пути.
Тут он обнаружил, что за ним увязалась собачка миссис Джудит.
Он ласково потрепал ее по спине, после чего оба замерли среди лесного безмолвия.
Вернуться Ричард уже не мог; сердце его было переполнено.
Он должен был идти все дальше и дальше, и он шел, а собачка следовала за ним.
Тягостная дремота нависла над сомкнутыми ветвями.
В лощинах и на холмах стояла томительная неподвижная духота.
В пробегавшем рядом ручье не было освежающей прохлады; журчанье его отдавалось металлом и чем-то чуждым воде.
Перед ним, на буйно разросшейся траве лунные лучи струили мертвенно-бледное пламя.
Никакой дымки вокруг.
Долины отчетливо вырисовывались, обрамленные черною тенью; четко очерченные дали были видны, как днем, разве что краски их немного поблекли.
И совсем вдалеке Ричард увидал бежавшую по склону косулю.
Ничто не шелохнулось в этой торжественной тишине, луна же продолжала заливать сиянием своим необъятное синее небо.
Высунув язык, бежала за ним собачонка; стоило ему только остановиться, как она, совершенно уже обессилевшая, ложилась у его ног; потом она, однако, с трудом поднималась и неизменно следовала за ним всякий раз, когда он снова пускался в путь.
То тут, то там в лесном полумраке порхала белая ночная бабочка.
На краю лесистого холма виднелись развалины, утопавшие в крапиве и сорняке.
Ричард машинально опустился на крошившиеся камни, чтобы передохнуть, и стал слушать прерывистое дыхание собачонки.