В дело вмешалась Люси, однако миссис Берри была непреклонна.
Она заявила, что ни за что не бросит ребенка до тех пор, пока его не отнимут от груди.
— Тогда еще может быть, — неопределенно сказала она.
— Видишь, не такое уж у меня мягкое сердце, как ты думала.
— Вы очень недобрая, мстительная старушонка, — сказала Люси.
— Что же, может быть, и так, — гордо заметила миссис Берри.
— Иногда не худо человеку и перемениться.
Берри что-то очень уж долго мешкал.
Если бы не было общеизвестно, что у благопристойных ханжей не хватает духу прислушаться к мнению людей бесхитростных и прямолинейных, можно было бы пересказать здесь кое-какие соображения, которые миссис Берри считала полезным сообщить молодой жене касательно неверности своего супруга и снисходительности, которую женщины должны проявлять по отношению к согрешившим мужчинам.
Достаточно того, что она сочла нужным коснуться этого вопроса и высказать свои собственные христианские чувства теперь, когда сама она в известной степени могла быть беспристрастной.
Море безмятежно спокойно.
В Рейнеме смотрят на небо и рассуждают о том, что Ричард уже приближается к берегу, подгоняемый попутным ветром.
Он приезжает воззвать к милосердию любимой.
Образ Люси озарял его и в лесу и на море, и в бурю и в тихую погоду — наш герой смиренно возвращается к ней.
Велик тот день, когда мы прозреваем и видим свое безумие.
С Риптоном они издавна были друзьями.
И вот теперь Ричард побуждал его рассказывать о жене и о сыне, а тому было что о них рассказать. И вот Риптон, втайне гордившийся своим красноречием, без устали перечислял все добродетели Люси и все неповторимые достоинства малютки.
— Она не осуждала меня, Рип?
— Осуждать тебя, Ричард!
С той минуты, когда она узнала, что станет матерью, она не думала ни о чем другом, кроме своего будущего ребенка.
Она из тех женщин, что никогда не думают о себе.
— Ты ее видел в Рейнеме, Рип?
— Да, один раз.
Меня туда пригласили.
И твой отец так ее любит — я уверен, он считает, что нет женщины на свете лучше ее, и он прав.
Она такая красивая и такая добрая.
Ричард осуждал себя слишком жестоко, чтобы осуждать и отца; он был слишком англичанином, чтобы выставлять напоказ обуревавшие его чувства.
О том, как они глубоки, Риптон догадался по происшедшей в нем перемене.
Ричард сбросил обличье героя, и как ни был Риптон послушен ему и как ни смотрел на него снизу вверх в героическую пору его жизни, сейчас он любил его в десять раз больше.
Он рассказал своему другу, сколь многим он обязан обаянию и совершенствам Люси, и Ричард понял, до чего ничтожно все его бесплодное сумасбродство перед красотой и терпением ее ангельской натуры.
Он был не из тех, кто мог бы отнестись с легкостью к теперешней встрече с ней.
При одной мысли о том, что он должен сделать, щеки его горели, но он знал, что все равно это сделает, даже если после этого он лишится ее любви.
Увидать ее и кинуться перед ней на колени — одна мысль об этом поднимала в нем дух и горячила ему кровь.
Вдалеке над водой поднимались белые скалы.
Когда они приблизились к ним, то залитые лучами утреннего солнца камни эти засверкали.
Казалось, и дома, и люди приветствуют безрассудного юношу и его возвращение к здравому смыслу, простоте и к родному дому.
К полудню они уже были в городе.
Ричард в первую минуту решил, что не поедет в гостиницу за письмами.
После недолгих колебаний он, однако, все же туда поехал.
Портье сказал, что на имя Ричарда Феверела есть два письма — одно из них лежит у них уже довольно долго.
Он подошел к ящику и вынул их оба.
Первое, которое Ричард распечатал, было от Люси, и, как только он его начал читать, друг его заметил, какой густою краскою залилось его лицо, в то время как на губах заиграла едва заметная улыбка.
С равнодушным видом он распечатал второе.
Оно было без обращения.
Увидев подпись, Ричард сразу же помрачнел.
Письмо это было написано наклонным женским почерком и все испещрено легкими штрихами, как ячменное поле.
Вот что он в нем прочел:
«Я знаю, вы в бешенстве из-за того, что я не согласилась погубить вас, безрассудный вы юноша.
Чем же именно погубить?
Да поехав вместе с вами в это неприятное место.