Так вот, сэр, — лорд Маунтфокон особенно подчеркнул эти слова, — если что-нибудь все же произойдет, то я имею честь быть знакомым с миссис Феверел, и я прошу вас рассказать ей об этом.
Я особенно хочу, чтобы вы сообщили ей, что меня не в чем упрекнуть.
Маунтфокон позвонил и откланялся.
С этой новой тяжестью на душе Риптон поспешил в Рейнем — к тем, кто ждал их с радостью и надеждой.
ГЛАВА XLIV Последняя сцена
Часы, за ходом которых Гиппиас внимательно следил — равно как и за своим пульсом, втайне считая число его ударов, что, вообще-то говоря, выглядело весьма неприглядно, — показывали половину двенадцатого ночи.
Адриен сидел в библиотеке и, слегка склонив голову набок, что-то писал. Его круглое, с ямочками на щеках лицо выражало загадочное довольство собой.
По обе стороны кресла, в котором сидел баронет, полукругом расположились Люси, леди Блендиш, миссис Дорайя и Риптон, всегдашний гонец с дурными вестями.
Они молчали, как молчат всегда те, кто вопрошает быстротекущие минуты.
Риптон заверил всех, что Ричард непременно приедет, однако то и дело устремлявшиеся на него женские взгляды прочли на его лице нечто такое, что давало им повод для беспокойства, и по мере того как время шло, беспокойство это росло.
Сэр Остин, как всегда, пребывал в состоянии созерцательного душевного равновесия.
Хоть и казалось, что охватившая всех тревога никак его не трогает, он, однако, заговорил первый и тем самым себя выдал.
— Изволь убрать свои часы.
Нетерпением делу не поможешь, — сказал он, поспешно оборачиваясь вполоборота к брату.
Гиппиас перестал считать пульс. — Так, выходит, все это никакой не кошмар! — обессиленно простонал он.
Никто не обратил внимания на его слова, и смысл их остался неясным.
Адриен стал выводить пером еще более заметные росчерки; было ли в этом сочувствие или некое адское ликование, никто бы не мог сказать.
— Что это ты там такое пишешь? — немного помолчав, раздраженно спросил баронет, может быть, втайне завидуя умению мудрого юноши сохранять спокойствие.
— Я чем-нибудь вам мешаю, сэр? — в свою очередь спросил Адриен.
— Я занят тем, что составляю часть проекта объединения европейских империй и королевств под верховным управлением по образцу неизменно вызывающей в нас восторг и горькие сожаления Священной Римской империи.
В нем идет речь о воспитании юношей и молодых девушек и о некоторых особенностях связанного с этим законодательства.
«Предписывается, чтобы должностные лица все без исключения были людьми учеными» и т. п.
— И Адриен снова стал бодро писать.
Миссис Дорайя молча взяла Люси за руку, чтобы ее приободрить, и Люси постаралась выдавить из себя в ответ улыбку.
— Боюсь, что сегодня он уже не приедет, — заметила леди Блендиш.
— Раз он обещал, то он приедет, — воскликнул сэр Остин.
Между ним и леди Блендиш было нечто вроде тайного соперничества.
Он понимал, что ему нужна полная победа, для того чтобы утвердиться в глазах этой ныне самостоятельно мыслящей дамы.
Она видела его насквозь.
— Он обещал мне, что непременно приедет, — сказал Риптон; но, произнося эти слова, он опустил глаза, ибо начинал понимать, что мог поддаться на обман, и стал уже чувствовать себя невольным участником зловещего заговора.
Он решил, что если к двенадцати часам Ричард не приедет, он расскажет баронету все, что ему известно.
— Который час? — тихо спросил он Гиппиаса.
— Такой, что мне пора уже быть в постели, — пробурчал тот, как будто все присутствующие учиняли над ним какое-то насилие.
Миссис Берри пришла сказать Люси, что ей надо подняться к малютке.
Спокойно встала Люси с кресла.
Сэр Остин поцеловал ее в лоб.
— Вам лучше сегодня больше не спускаться сюда, дитя мое.
— После этих слов она пристально на него посмотрела.
— Сделайте мне одолжение, ложитесь сейчас спать, — добавил он.
Люси пожала всем руки и вышла из комнаты. Миссис Дорайя последовала за нею.
— Такое волнение принесет вред ребенку, — сказал он, разговаривая сам с собою вслух.
— По-моему, она вполне бы могла вернуться. Все равно ведь она не будет спать, — заметила леди Блендиш.
— Она постарается сдержать свои чувства ради ребенка.
— Вы слишком многого от нее хотите.
— От нее — нет, — многозначительно возразил он.
Было двенадцать часов ночи, когда Гиппиас закрыл крышку своих часов и в отчаянии вскричал:
— Я убежден, что мое кровообращение постепенно и неуклонно ослабевает.
— Возвращение к тому, что было до Гарвея! — прошептал Адриен, продолжая писать.
Сэр Остин и леди Блендиш прекрасно понимали, что любое их замечание по поводу сказанного заведет их в глубины механизма, уже один внешний вид которого достаточно им поднадоел; поэтому они предусмотрительно промолчали.
Истолковав их молчание как сочувствие его бедам, Гиппиас горестно заключил: