Она почувствовала, что ее женская натура снова поколеблена силой его ума.
Человек, который может так говорить о своей совершенно особой и удивительной способности, поистине велик.
«Так кто же из нас трус? — прочла она дальше. — Тот, кого потешают промахи человечества!»
— О, как это верно!
Как это замечательно сказано! — вскричала темноглазая леди, вся сияя от этого пиршества мысли.
Еще один афоризм, казалось, прямо подходил к нему:
«Нет более жалкого зрелища, как нет и большей извращенности, чем человек мудрый, давший волю чувствам».
«Должно быть, он написал это, — подумала она, — видя перед глазами собственный пример. Ну и странный же он человек!»
Леди Блендиш при всей своей непокорности все еще была склонна подчиниться.
Однажды над ней одержали большую победу; но если тот, в ком она чтила высокую душу, мог ее победить, то надо было быть поистине великим человеком, чтобы удержать ее пленницей.
Осенняя примула расцветает для людей высокой души; в руках людей мелких она становится цветком ядовитым.
Тем не менее сэру Остину достаточно было доказать свою правоту — и преданностью леди Блендиш он заручался навеки.
— Сегодня он не приедет, — повторила она, на что баронет со спокойной удовлетворенностью на лице ответил:
— Он уже здесь.
Из холла до них донесся голос Ричарда.
Возвращение молодого наследника привело в волнение весь дом.
Берри, пользовавшийся каждым удобным случаем, чтобы подойти к своей Бесси, теперь, когда ее вынужденная холодность к нему увеличила ее притягательную силу («Таковы уж мужчины!» — рассуждала она), — Берри поднялся к ней наверх и торжественно сообщил ей эту новость, сопровождая свои слова выразительными широкими жестами.
— Это самое лучшее из всего, что ты мне за много дней сказал, — говорит она, и, ничем не выказав своей благодарности, бросает его, и бежит, чтобы сердце Люси поскорее наполнилось радостью.
— Слава богу! — восклицает она, входя в соседнюю комнату. — Наконец-то настает счастье.
Мужчины взялись за ум.
Я прямо готова твоей Божьей матери молиться и ваш крест целовать, моя милая!
— Тсс! — остановила ее Люси и склонилась над лежавшим у нее на коленях ребенком.
Крохотные сонные ручонки во сне прижались одна к другой, большие голубые глаза открылись, и его мать, которая все уже знала и сама, но которой не терпелось услыхать подтверждение этому, вся дрожа, укрыла его своими локонами, и пыталась успокоиться, и качала его, и тихонько напевала, запретив ворвавшейся к ней с этой вестью Берри говорить даже шепотом.
Ричард приехал.
Он был под отчим кровом, в старом доме, который так рано сделался ему чужим.
Он был совсем близко от жены и ребенка.
Он мог обнять их обоих; и именно в эту минуту жгучая мука и сознание того, что он совершил безумие, совершенно сразили нашего героя: впервые в жизни он узнал, что такое настоящее горе.
Разве господь не обратился к нему в буре?
Разве не указал перст божий ему путь домой?
И вот он приехал; вот он стоит здесь; в ушах у него гудят слова поздравлений; чаша счастья протянута ему, и ему предлагают испить ее.
Так что же, в конце концов, ему снится во сне? То, что ждет его завтра, или вот это?
Если бы не свинцовая тяжесть, которая пулей запала ему теперь в грудь, он, может быть, счел бы завтрашний день, несущий смерть, всего лишь сном.
Да, сейчас он бодрствует.
Только сейчас рассеялся туман иллюзий: сейчас видит он перед собой настоящую жизнь, расцвеченную всеми красками человеческой радости; завтра, может быть, ему придется со всем этим расстаться.
Свинцовая пуля рушила все иллюзорное.
Они стояли возле него в холле — отец, леди Блендиш, миссис Дорайя, Адриен, Риптон — люди, которые давно его знали.
Они пожимали ему руку; они расточали ему приветствия, значения и ценности которых он прежде не понимал.
Теперь, когда он все это постиг, слова словно насмехались над ним.
Где-то за спинами собравшихся были еще приседавшая миссис Берри, кланявшийся Мартин Берри, ухмылявшийся Том Бейквел.
Почему-то видеть этих троих ему было всего приятнее.
— Старушка моя, верная Пенелопа! — вскричал он, оставив всех родных и кидаясь к ней.
— И ты, Том!
— Да благословит вас господь, мистер Ричард, — прохныкала миссис Берри и вслед за тем весело прошептала: — Все теперь хорошо.
Она ждет тебя наверху в постели, будто снова на свет родилась.
Кто волновался больше всех, так это миссис Дорайя.
Она не отходила от него и пристально следила за выражением его лица, за малейшей в нем переменой и за каждым его движением; да оно и не удивительно: она привыкла видеть перед собой маски.
— Ты что-то бледный, Ричард?
Племянник ее сослался на усталость.
— Что же это тебя так задержало?
— Дела, — ответил он.