Вот почему она ни словом не обмолвилась брату о том, что знала.
Она только пристальнее заглянула Ричарду в глаза, когда поцеловала его, расточая похвалы Люси.
— Я обрела в ней вторую дочь, дорогой мой.
Ах, будьте же счастливы оба!
Все они теперь восхваляли Люси.
С этого начал и отец, оставшись с сыном вдвоем.
— Бедная Хелин!
Твоя жена стала для нее большою поддержкой, Ричард.
Думается, без нее Хелин бы просто погибла.
Никогда еще мне не доводилось встречать в столь прелестном юном существе такой развитый ум и такое стойкое чувство долга.
Всеми этими славословиями в честь Люси ему хотелось доставить удовольствие Ричарду, и всего на несколько часов раньше он бы этого безусловно достиг.
Теперь же результат оказался прямо противоположным.
— Насколько я понимаю, вы хвалите сделанный мною выбор, сэр?
Ричард говорил спокойно, но в тоне его можно было заметить иронию. Говорить иначе он все равно бы не мог, так велика была осевшая в душе горечь.
— Я нахожу его очень удачным, — сказал его отец.
Чуткая натура его уловила тон, каким говорил сын, и само его обращение, и вспыхнувшие в нем отцовские чувства теперь застыли.
Ричард не сделал ни шага в его сторону.
Он прислонился к камину, вперив глаза в пол, и поднимал их, только когда говорил.
Удачен! Очень удачен!
Когда он стал перебирать события последних лет и вспомнил, как он был уверен, что отец его непременно полюбит Люси, стоит ему только узнать ее, вспомнил, как тщетны были все его усилия уговорить ее поехать вместе с ним, жгучая ярость начисто заглушила в нем голос рассудка.
Но мог ли он в чем-нибудь винить это кроткое существо?
Кого же тогда ему винить?
Себя самого?
Не одного себя.
Отца?
И да, и нет.
Вина была тут, вина была там; была всюду и вместе с тем — нигде, и наш герой теперь возлагал ее на судьбу; в гневе взирал он на небеса, сам не свой от ярости и тоски.
— Ричард, — сказал его отец, подходя к нему ближе, — час уже поздний.
Я не хочу, чтобы Люси тебя так долго ждала, иначе я бы как следует объяснился с тобою, и я полагаю — или во всяком случае надеюсь, — ты бы меня оправдал.
У меня были основания думать, что ты не только злоупотребил моим доверием, но и грубо меня обманул.
Теперь я знаю, что это не так.
Я ошибся.
Многое в нашей с тобой размолвке проистекает от этой ошибки.
Но ты женился совсем еще мальчиком: ты совершенно еще не знал жизни, плохо знал себя самого.
Для того чтобы уберечь тебя от подстерегающих в грядущем опасностей — ибо есть некий период, когда зрелые мужчины и женщины, поженившиеся совсем молодыми, более подвержены искушениям, нежели в юные годы, хотя и более стойки, — так вот, для того чтобы уберечь тебя, я решил, что ты должен испытать самоотречение и узнать побольше о своих ближних того и другого пола, прежде чем ты укрепишься в том положении, которое иначе будет ненадежным, какими бы достоинствами ни обладала избранница твоего сердца.
Без этого Система моя применительно к тебе оказалась бы несовершенной, и последствия этого ты бы неминуемо ощутил.
Сейчас все это уже позади.
Ты — мужчина.
Опасности, которые грозили тебе, думается мне, миновали.
Я желаю обоим вам счастья, и благословляю вас, и молю господа обоих вас направить и укрепить.
Сэр Остин не сознавал, что произносимое им напутствие лишено искренности.
Но независимо от этого слова его все равно были для его сына пустым звуком; все эти разговоры о миновавших его опасностях и о счастье выглядели теперь сплошною насмешкой.
Ричард холодно пожал протянутую отцом руку.
— Мы пойдем сейчас к ней, — сказал баронет, — я прощусь с тобой у ее двери.
Не пошевелившись, пристально глядя на отца, с суровым лицом, которое вдруг залилось краской, Ричард сказал:
— А как по-вашему, сэр, муж, который изменил жене, имеет право войти к ней в спальню?
Сказанное было ужасно, было жестоко: Ричард все это знал.
Он не нуждался ни в чьих советах, он твердо решил, как ему следует поступить.
Вчера еще он бы внимательно выслушал отца, и обвинил во всем себя одного, и смиренно покаялся бы во всем перед богом и перед нею; сейчас, в отчаянии своем, порожденном горем, он так же не испытывал ни малейшей жалости ни к одному существу на свете, как и к себе самому.
Сэр Остин нахмурил свои низко нависшие брови.