На стук его ответил нежный любимый голос.
Он отворил дверь — и вот он перед ней.
Люси шагнула ему навстречу.
За те несколько мгновений, которые прошли, прежде чем он заключил ее в свои объятья, он успел увидеть происшедшую в ней перемену.
Он оставил ее девочкой — сейчас перед ним была женщина, расцветшая женщина; как она ни была бледна, стоило ей только увидеть его, как сразу же все зарделось — лицо, и шея, и грудь, проглядывавшая из свободного домашнего платья, — и от ощущения этой удивительной красоты сердце его застучало, а в глазах все поплыло.
— Милый! Милая! — вскричали оба и приникли друг к другу, и губы их слились в поцелуе.
Никаких слов.
Душа его растворилась в ее поцелуе.
Она совсем обессилела, он же, едва ли не так же ослабев, поддерживал ее, склонялся над нею и прижимал ее к себе крепче и крепче, пока тела их не слились воедино, и в том забытьи, в которое повергли его ее губы, он испил счастье этого поцелуя.
Небеса даровали ему это счастье.
Он усадил ее в кресло и, стоя теперь перед ней на коленях, обнимал ее.
Грудь ее вздымалась, она не отрывала от него глаз: они светились так, как светится набегающая волна.
Это юное создание при всей своей непосредственности и прямоте, очутившись в объятиях мужа, испытывало смущение — смущение женщины, несомой потоком женской любви; во много раз более соблазнительное, чем смущение девушки.
И в десять раз страшнее становилось ему теперь потерять ее, по мере того как в отдалении — где-то на самом краю памяти — роковая правда к нему возвращалась.
Потерять ее? Все это потерять?
Он поднял глаза к небу, словно моля господа подтвердить эти страшные слова.
Все те же ласковые голубые глаза! Глаза, которые часто являлись ему в сиянии заката; они были устремлены на него, и вдруг менялись в цвете, и трепетали, и сверкали, но одно было неизменно: светились они так, как светится набегающая волна.
И они были верны ему! Верны, самозабвенно добры, восторженны; полны небесной ангельской красоты!
И она принадлежала ему! Она была женщиной — была его женой!
Соблазн овладеть ею и умолчать обо всем был так велик; желание умереть у нее на груди так сильно, что все его существо теперь молило об этом.
Он снова прижал ее к себе, но на этот раз так, как разбойник хватает сокровище — в движении этом были и торжество, и вызов.
Всего лишь на миг.
Люси, чья тихая нежность превозмогла порожденную встречей дикую страсть, слегка откинула назад голову и сказала почти беззвучно, в то время как веки ее трепетали в истоме:
— Пойди взгляни на него… на малютку, — а потом в великой надежде, что видеть его будет счастьем для ее мужа и что она с ним это счастье разделит, и вместе с тем обуреваемая волнением, оттого что еще не знает, какие в нем пробудятся чувства, она покраснела, и брови ее сдвинулись; она пыталась освободиться от какой-то странной неловкости, вызванной годом разлуки, неопределенности и непонимания.
— Поди взгляни на него, милый!
Он тут, — слова ее звучали теперь отчетливее, хоть и говорила она все так же тихо.
Ричард отпустил ее, и она взяла его за руку, и он покорно пошел за ней к другой стороне кровати.
Сердце его забилось при виде стоявшей рядом маленькой, завешенной розовым пологом кроватки, на которой белоснежные кружева сбились, как облака на летнем небе.
У него было такое чувство, что стоит ему только взглянуть на лицо ребенка, и он утратит мужество.
— Погоди! — закричал он вдруг.
Люси повернулась, сначала к нему, потом — к малютке, боясь, что он его напугал.
— Люси, вернись.
— Что с тобой, милый? — спросила она, встревоженная его голосом и тем, что он невольно сдавил ей руку.
О боже! Какое это было тяжкое испытание! Завтра ему предстоит столкнуться лицом к лицу со смертью, может быть, умереть и расстаться с любимой — с женой своей, со своим ребенком; а прежде чем он ступит хотя бы шаг, прежде чем он посмеет взглянуть на малютку и склонить свою повинную голову на грудь своей юной жене — причем, быть может, уже в последний раз, — он должен пронзить ей сердце, разбить вдребезги тот образ, который она себе создала.
— Люси! — она увидела, как бледное лицо его исказилось от нестерпимой муки, и сама побелела, как он, и потянулась к нему, и вся превратилась в слух.
Он взял ее за обе руки — так, чтобы она его видела и чтобы она не могла уже отвернуться от страшной зияющей раны, которую он перед ней разверзал.
— Люси, ты знаешь, почему я приехал к тебе сегодня?
В ответ она только пошевелила губами, про себя повторяя его слова.
— Люси, ты догадалась, почему я раньше не приезжал?
Она покачала головой; глаза ее были широко открыты.
— Люси.
Я не приезжал, потому что был недостоин моей жены!
Теперь ты поняла?
— Милый, — жалостно пролепетала она, прижавшись к нему теснее, глядя на него вверх, — скажи, чем я тебя прогневила?
— Любимая моя! — вскричал он, и слезы хлынули у него из глаз.
— Любимая моя! — больше он ничего не мог вымолвить, покрывая руки ее страстными поцелуями.
Она ждала, немного приободрясь, но по-прежнему трепеща от страха.
— Люси!
Я жил в отдалении от тебя… я не мог приехать к тебе, потому что… я не смел приехать к тебе, жена моя, моя ненаглядная!
Я не мог приехать, потому что был трусом: потому что… выслушай меня… вот в чем была причина: я нарушил данную тебе клятву.