Она снова зашевелила губами.
Она уловила какое-то смутное бесплотное содержание его слов.
— Но ведь ты же любишь меня?
Ричард!
Муж мой! Ты меня любишь?
— Да.
Я никогда не любил, никогда не смогу полюбить никакой другой женщины, кроме тебя.
— Милый мой!
Поцелуй меня.
— Ты поняла, что я тебе рассказал?
— Поцелуй меня, — повторила она.
Он так и не поцеловал ее.
— Я приехал сегодня просить у тебя прощения.
— Поцелуй меня, — были единственные слова, которые он услыхал от нее в ответ.
— И ты можешь простить такого подлеца, как я?
— Но ты же ведь меня любишь, Ричард?
— Да, в этом я могу поклясться перед господом.
Я люблю тебя, и я изменил тебе, и я недостоин тебя… недостоин коснуться твоей руки, стать перед тобой на колени, недостоин дышать тем воздухом, которым ты дышишь.
Глаза ее лучезарно светились.
— Ты любишь меня! Ты любишь меня, милый!
И словно вырвавшись из ужасающей кромешной тьмы к дневному свету, она сказала:
— Муж мой! Любимый мой! Ты ведь никогда меня не покинешь?
Теперь мы уже больше с тобой никогда не расстанемся?
Он тяжело вздохнул.
Чтобы хоть сколько-нибудь оживить ее лицо, которое снова, оттого что он молчал, начал сковывать страх, он припал губами к ее губам.
Этот поцелуй, в который она вложила все, что скопилось у нее на душе, успокоил ее, и лицо ее озарилось счастливой улыбкой, и вместе с этой улыбкой к нему вернулось летнее утро, когда он увидел ее на лугу, среди цветущей медуницы.
Он притянул ее к себе, и перед внутренним взором его предстало нечто еще более высокое: Богоматерь с младенцем; чудо обретало через нее теперь плоть и кровь.
Разве он не очистил свою совесть?
Хотя бы оттого, что впереди его ждут страдания, он может позволить себе так думать.
Теперь он послушно пошел за ней, а она вела его за руку.
— Не тревожь его… не трогай его, милый! — прошептала Люси, и тонкими пальцами своими осторожно отдернула прикрывавшее его плечико покрывало.
Ручка ребенка была откинута на подушку; крохотный кулачок разжат.
Губки его были надуты; на пухлых щечках улеглись темные ресницы.
Ричард еще ниже наклонился над ним; ему не терпелось увидеть, как он шевельнется: это будет означать, что он, Ричард, жив.
— Он спит, совсем как ты, Ричард, он кладет руку под голову, — прошептала Люси.
Ричард никак не мог на него надивиться, он весь трепетал от прилива нежности к этому существу.
Прерывисто и тихо дышал он, наклоняясь все ниже и ниже, пока наконец локоны Люси, которая, прижавшись к его плечу, наклонялась вместе с ним, не коснулись малинового одеяла.
На пухлых щечках ребенка появились ямочки; вслед за тем он принялся усиленно шевелить губами.
— Он видит во сне свою маму, — прошептала Люси, краснея; эти простые слова помогли ему лучше все разглядеть, чем собственные глаза.
Потом Люси начала баюкать ребенка и напевать на особом детском языке, и пальчики у него на руке пришли в движение, и он, как видно, хотел повернуться на другой бок, а потом передумал и не стал, и только тихонько вздохнул.
— Какой он большой, ты только посмотри, — прошептала Люси.
— Дай ему проснуться, ты увидишь, как он на тебя похож, Ричард.
Слова ее дошли до него не сразу. Ему казалось, что в этом подобии есть что-то неземное: чем больше он привыкал к мысли об этом новом существе из плоти и крови, тем более неземным ему все казалось.
Его сын! Его ребенок! Доведется ли ему когда-нибудь увидать его проснувшимся?
Мысль об этом помогла ему расслышать ее слова и самому очнуться от того сна, в котором он пребывал.
— Люси, а он скоро проснется?
— Нет, что ты, милый: он будет спать еще много часов.
Мне хотелось, чтобы он дождался тебя, но он был такой сонный.
Ричард отошел от кроватки.
Он подумал, что стоит ему только увидеть его глаза и только раз прижать его к груди, и у него не хватит сил с ним расстаться.