Потом он еще раз взглянул на него, и в нем с новой силой началась эта внутренняя борьба.
Две силы враждовали в его груди, а может быть, это было все то же магическое противоборство.
Он приехал сюда, чтобы хоть раз повидать своего ребенка и помириться, пока еще не поздно, с женой.
А что, если он останется с ними?
Что, если он сбросит с себя обязательство перед дьяволом?
Разве его не ждет сейчас безмятежное счастье?.. Если бы этот дурацкий Риптон не оттягивал рассказ о своем разговоре с Маунтфоконом, все бы, верно, уладилось.
Но гордость твердила ему, что это все равно невозможно.
А потом заговорило оскорбленное чувство.
Почему он должен был так себя запятнать перед той, кого он любил?
Дикое наслаждение при мысли, что он отомстит негодяю, заманившему его в ловушку, снова им овладело, и мысли его помутились.
Ведь если он здесь останется, он не сможет ничего этого сделать.
Итак, он решился, возложив всю ответственность на судьбу.
Борьба окончилась, но мука, увы, осталась при нем!
Люси смотрела на слезы, которые стекали с его лица прямо на кроватку.
Такой избыток чувств ее умилял.
Но когда он выпрямился и на лице у него появилось выражение смертельной муки, ей стало страшно, и она потянулась его обнять.
Он отвернулся; отошел к окну.
Над озером сияла луна.
— Посмотри, — сказал он, — помнишь, как однажды вечером мы катались с тобою на лодке и как увидали тень кипариса.
Жалко, что я не приехал сегодня раньше, чтобы мы могли еще раз покататься, и я бы услышал еще раз, как ты поешь!
— Милый, — сказала она, — а тебе хотелось бы, чтобы я поехала с тобою сейчас?
Я поеду.
— Нет, Люси.
Какая ты храбрая, Люси!
— Да нет же! Никакая я не храбрая.
Я думала так когда-то сама.
Сейчас я знаю, что это не так.
— Нет, это так! Носить ребенка под сердцем… и за все время ни единой жалобы! Разве это не храбрость?
Моя Люси! Жена моя! Ведь это ты сделала меня мужчиной!
И я еще смел называть тебя трусихой.
Я все помню.
Трусом был я — несчастный самонадеянный безумец!
Милая!
Сейчас я тебя покидаю.
Ты храбрая, и ты это выдержишь.
Послушай: дня через два — через три я, должно быть, вернусь… вернусь совсем, если только ты меня примешь.
Обещай мне, что сейчас ты успокоишься и ляжешь.
Поцелуй за меня малютку и скажи ему, что отец его видел.
Скоро он научится говорить.
Он ведь скоро будет говорить, Люси, правда?
Страшное предчувствие не дало ей вымолвить ни слова; она только сжала обеими руками его локоть.
— Ты уезжаешь? — задыхаясь, спросила она.
— Дня на два — на три… надеюсь, не больше.
— Сегодня ночью?
— Да.
Сейчас.
— Уезжаешь сейчас? Муж мой! — на этот раз силы оставили ее.
— Наберись мужества, милая моя Люси!
— Ричард! Мой ненаглядный!
Ты уезжаешь?