Он говорит со мной сдержанно и просто, и горе его очевидно, но у меня все равно есть сомнения.
Он слышал, как, впав в беспамятство, она называла его жестоким и бесчувственным и кричала о том, сколько она перемучилась, и я видела, как губы его сжались: можно было подумать, что его это задело за живое.
Может быть, когда он пораздумает надо всем, он что-нибудь и поймет, но того, что он сделал, уже не исправишь.
Вряд ли он будет теперь поносить женщин.
Доктор назвал ее forte et belle jeune femme, а он сказал, что это самая высокая душа, которую господь когда-либо облекал плотью.
Высокая душа «forte et belle»!
Ее положили наверху.
Если он способен смотреть на нее и не видеть совершенного им греха, то боюсь, что господь уже никогда не прольет в его душу свет.
Она умерла спустя пять дней после того, как ее перенесли наверх.
От потрясения рассудок ее окончательно помутился.
Я была при ней.
Умерла она очень спокойно, без мучений испустила последний вздох и никого не призывала к себе — смерть, какою мне хотелось бы умереть самой.
Одно время она ужасно, душераздирающе кричала.
Она вскрикивала, что «тонет в огне» и что муж не хочет ее спасти.
Мы старались приглушить эти крики как только могли, но не было никакой возможности совершенно оградить от них Ричарда.
Он узнал ее голос, и от этого у него началось что-то вроде бреда.
Каждый раз, когда она звала его, он ей отвечал.
Невозможно было их слушать без слез.
Миссис Берри сидела возле нее, а я была с ним, отец же все время ходил от одного к другой.
Но настоящая мука началась для нас, когда она умерла.
Как об этом сказать Ричарду? Или не говорить вовсе?
Его отец посоветовался с нами.
Мы были твердо убеждены, что было бы безумием даже заикнуться об этом, пока он в таком состоянии.
Сейчас все обернулось так, что приходится признать: мы были не правы.
Отец его уходил — должно быть, какое-то время провел в молитве, — а потом, опираясь на меня, он направился к Ричарду и коротко, именно этими несколькими словами, сказал, что Люси не стало.
Я боялась, что известие это Ричарда убьет.
Но он слушал и улыбался.
Никогда я не видела такой доброй и такой горькой улыбки.
Он сказал, что видел, как она умерла, сказал так, как будто его собственные страдания давно уже отошли в прошлое.
Он закрыл глаза.
По движению его глазных яблок под веками я угадала, что он напрягает зрение, чтобы увидеть что-то внутри себя… Нет, не могу я больше писать…
Думается, Ричард сейчас вне опасности.
Если бы мы помедлили с этим известием, ожидая, пока к нему окончательно вернется рассудок, оно бы его убило.
Итак, в этом одном отец его оказался прав.
Но если он и спас его телесную оболочку, он нанес сердцу его смертельный удар.
Ричард уже больше никогда не будет тем, чем он обещал быть.
Найденное в одном из его карманов письмо проливает свет на причину возникшей ссоры.
Сегодня утром я виделась с лордом М.
Думается, что особенной вины за ним нет: Ричард вынудил его драться.
Во всяком случае, я не считаю его главным виновником всего, что произошло.
Он глубоко и совершенно искренне удручен несчастьем, невольной причиной которого он стал.
Увы! Он был только орудием в руках других.
Вашу бедную тетю горе это окончательно сломило, и она рассказывает какие-то странные вещи о смерти дочери.
Успокоение она находит только в беспрерывном, скучном труде.
Доктор Бейрем говорит, что мы должны следить за тем, чтобы она была всегда чем-нибудь занята.
Когда она что-то делает, она непринужденно болтает, но стоит ей только выпустить из рук работу, как у нее такой вид, как будто она вот-вот лишится чувств.
Сегодня сюда должен прийти ее дядя.
Мистер Томсон уже здесь.
Я проводила его наверх на нее взглянуть.
Бедный юноша, у него такое доброе сердце.