Сидя в своем укромном уголке, Адриен по-своему потешался над всеми.
Ему были присущи все атрибуты языческого бога.
Он вершил судьбами людей: это за их счет он был вылощен и окружен роскошью и — счастлив.
Он жил упоенный собою, словно возлежа на пуховом облаке, нежась в лучах солнца.
Ни Зевс, ни Аполлон не выбирали себе девушек на земле столь пристально и бесстрастно, не преследовали их столь безнаказанно, приняв чужое обличье, и не были окружены в их глазах таким ореолом.
Сама репутация праведника становилась для него еще одним источником наслаждения.
Говорят, что запретный плод сладок; а что может сравниться со сладостью незаслуженной награды!
Главное, Адриену вовсе не надо было для этого притворяться.
Он нисколько не заботился о том, чтобы снискать расположение света.
Не делая никаких усилий, чтобы что-то скрывать, и природа, и он сам удовлетворялись той привычной маской, которую носят все.
И, однако, общество провозгласило его человеком высоконравственным и мудрым и во всех отношениях являющим приятную противоположность опозорившему себя кузену Остину.
Словом, Адриен Харли утвердился в своей жизненной философии, когда ему был всего лишь двадцать один год.
Многие рады были бы сказать о себе такое и в сорок два, ибо отягчены бременем, от которого Адриен был начисто избавлен.
Миссис Дорайя была, пожалуй, права в том, что говорила о его сердце.
Некая несчастная случайность, имевшая место во время родов, а, быть может, еще и в материнской утробе, переместила в нем этот орган несколько ниже, расположив его в животе, где ему стало значительно легче; больше того, легкостью своей оно как бы окрыляло его шаги.
Это необычное обстоятельство приносило мудрому юноше свои особые радости.
Живот его уже хотел обрести округлость, позволявшую в известной мере судить о его вкусах и убеждениях.
Он бывал обаятелен после обеда, будь то среди мужчин или женщин; язвительность его всех восхищала; может быть, в вопросах нравственных он и не был особенно щепетилен, но установившаяся за ним высокая репутация прикрывала сей недостаток, и все, что он говорил, воспринималось в свете приписанного ему благородства его натуры.
Таков был Адриен Харли, другой любимый собеседник сэра Остина, тот, кого он выбрал из всего человечества, чтобы сделать воспитателем своего сына в Рейнеме.
Поначалу Адриен должен был пойти по духовной части.
Но священником он не стал.
Однажды они с баронетом обстоятельно все обсудили, и с того самого дня Адриен навсегда поселился в Рейнем-Абби.
Отец его умер как раз в то время, когда подававший большие надежды сын заканчивал колледж, и, не унаследовав от него ничего, кроме его судейских замашек, Адриен стал служить на жаловании в поместье у дядюшки.
Товарищем детских игр Ричарда был мастер Риптон Томсон, сын поверенного сэра Остина, мальчик ничем особенно не примечательный. Он был единственным из сверстников, с которым наследник Рейнема в то время дружил.
Без такого товарища Ричарду все равно было не обойтись: его не хотели отдавать ни в школу, ни в колледж.
Сэр Остин был убежден, что школы — это рассадники распущенности, и полагал, что родительская опека одна может уберечь подрастающего отрока от змия до тех пор, пока не появится Ева; появление же этой особы, по его словам, всегда есть возможность отсрочить.
У него была своя Система воспитания сына.
Как она действовала, мы увидим.
ГЛАВА II, из которой явствует, что парки решили испытать силу упомянутой выше Системы и избрали для этого день, когда мальчику исполнилось четырнадцать лет
Четырнадцатилетие Ричарда пришлось на сияющий октябрьский день.
Коричневые буковые леса и золотистый березняк пламенели, освещенные ярким солнцем.
Недвижные облака нависли над горизонтом; они скопились на западе, там, где ветер улегся.
Как потом оказалось, скопление их предвещало Рейнему насыщенный событиями день, хоть все и сложилось отнюдь не так, как было намечено поначалу.
Палатки для лучников, навесы для крикета поднялись уже на отлогом берегу реки, куда парни из Берсли и Лоберна приезжали в колясках и на лодках, весело крича и предвкушая, что их напоят элем и поздравят с победой; все готовились померяться силами с соперниками и сорвать с их голов лавровые венки, как то и пристало мужественным бриттам.
Парк наполнился людьми и оглашался веселыми криками.
Сэр Остин Феверел, будучи до кончиков ногтей добропорядочным тори, особенно не стерег свои угодья и, когда хотел, всегда умел быть радушным хозяином, чего никак нельзя было сказать о владельце поместья на противоположном берегу реки, сэре Майлзе Пепуорте, заядлом виге и грозе браконьеров.
Едва ли не половина всех жителей Лоберна расхаживала по парковым аллеям.
Уличные скрипачи и цыгане толклись у ворот, прося, чтобы их впустили; белые и синевато-серые блузы, широкополые шляпы, а изредка даже и какой-нибудь алый плащ, от которого веяло прошлым этого края, рябили на заросших травою угодьях.
А в это время виновник торжества уходил куда-то все дальше и дальше, стараясь скрыться от всех и увлекая за собою упиравшегося Риптона, который то и дело спрашивал, что они будут делать и куда идут, и твердил, что уже пора возвращаться, не то лобернских парней пошлют их искать, и что сэр Остин их ждет. Ричард оставался глух ко всем его увещеваньям и мольбам.
Дело в том, что сэр Остин хотел, чтобы Ричард прошел медицинское освидетельствование, какое проходят все простолюдины, кого забирают в солдаты, а мальчика это привело в ярость.
Он убегал из дома так, как будто хотел убежать от мысли о позоре, которому его подвергают.
Мало-помалу он стал изливать свои чувства Риптону, на что тот ответил, что он ведет себя как девчонка; замечание это его оскорбило, и Ричард не забыл о нем, и после того, как они взяли на ферме бейлифа охотничьи ружья и Риптон промахнулся, он обозвал своего приятеля дураком.
Сообразив, что все складывается так, что он действительно выглядит дураком, Риптон поднял голову и вызывающе вскричал:
— Ты лжешь!
Этот гневный протест неуместностью своей не на шутку рассердил Ричарда, который и перед этим уже досадовал на Риптона за упущенную дичь и действительно был оскорбленною стороной.
Поэтому он еще раз обозвал Риптона тем же обидным словом, подчеркнуто стараясь его унизить.
— Кто бы я ни был, называть меня так ты не смеешь, — кричит Риптон и закусывает губу.
Дело принимало серьезный оборот.
Ричард нахмурился и на минуту воззрился на своего обидчика.
Потом он сообщил ему, что его так и следует называть и что он готов двадцать раз повторить это слово.