На этом-то сэр Остин и построил свое поучение сыну, когда они остались вдвоем.
Маленькая Клара чувствовала себя еще слишком слабой для того, чтобы ей разрешили остаться за десертом, и в столовой, кроме них двоих, никого больше не было.
Странная это была встреча.
Можно было подумать, что они не видели друг друга целую вечность.
Отец взял сына за руку; они не обмолвились между собою ни словом.
Едва ли не все было сказано наступившим меж ними молчанием.
Мальчик не понимал отца; тот очень уж часто противился его желаниям; временами ему казалось, что он ведет себя как-то нелепо; однако это отеческое пожатие руки красноречиво свидетельствовало о том, как горячо он любим.
Раз, другой мальчик пытался отдернуть руку: он понимал, что вот-вот размякнет.
Гордый и непокорный дух нашептывал ему, что он должен быть тверд, решителен, непреклонен.
Твердым он вошел в кабинет отца; твердым посмотрел ему прямо в глаза.
Сейчас ему уже было не выдержать этого взгляда.
Отец тихо сел с ним рядом; он был даже ласков с сыном, так он его любил.
Губы баронета шевелились.
Про себя он молился за него богу.
Постепенно в груди мальчика пробудилось ответное чувство.
Любовь — это та волшебная палочка, от прикосновения которой и каменное сердце начинает источать влагу.
Ричард противился ей, отстаивая затаенное в его глубинах противоборство.
На глазах у него выступили слезы; это были горячие слезы, и возведенные гордыней плотины были перед ними бессильны.
Слезы эти начали падать с постыдною быстротою.
Он больше уже не мог скрыть их, не мог подавить рыданий.
Сэр Остин притянул его ближе, еще ближе к себе, пока голова мальчика не прильнула к его груди.
Через час Адриен Харли, Остин Вентворт и Алджернон Феверел были вызваны в кабинет сэра Остина.
Адриен явился последним.
Было что-то одновременно властное и вместе с тем располагающее к себе в манерах мудрого юноши, когда он плюхнулся в кресло и, обхватив пальцами лоб, взирал сквозь них на своих пребывающих в заблуждении родичей.
С беспечностью человека, который проницательностью своей предвидел опасность, а стараниями своими ее в последнюю минуту предотвратил, Адриен закинул ногу на ногу и, в то время как между остальными тремя завязывался разговор, иногда только вполголоса вставлял: Риптон и Ричард — два удальца,
подражая при этом старинной балладе.
Покрасневшие глаза Ричарда и взволнованный вид баронета убеждали его, что между отцом и сыном произошло объяснение и что они помирились.
Это хорошо.
Теперь баронет с легкой душою за все заплатит.
Адриен успел подытожить свои соображения по этому поводу и лишь рассеянно слушал, когда баронет попросил присутствующих отнестись со всем вниманием к тому, что он должен им сообщить и что собравшиеся уже прекрасно знали, а именно: что был совершен поджог и сын его оказался замешан в этом злодеянии, что поджигатель сидит в тюрьме и что, по его убеждению, родные Ричарда должны теперь сделать все от них зависящее, чтобы его освободить.
Вслед за этим баронет заметил, что он уже побывал в Белторпе и сын его — тоже; добавив, что, по всей видимости, Блейз расположен пойти навстречу его желаниям.
Светильник, который надлежало поднять, дабы озарить все, что втайне друг от друга делали эти скрытные люди, постепенно ширил свои лучи; и по мере того, как одно признание следовало за другим, обнаружилось, что обстоятельства дела известны всем; все, оказывается, уже побывали в Белторпе; все, кроме мудрого юноши Адриена, который, соблюдая подобающую почтительность, все-таки саркастически пожал плечами и выразил свое несогласие с предпринятыми действиями, заметив, что тем самым они отдают себя в руки означенного Блейза.
Мудрость его воссияла в произнесенной им речи, такой убедительной и лаконичной, что, если бы только в основу ее не было положено непризнание главенства чести, она могла бы поколебать сэра Остина.
Но речь эта зиждилась на соображениях сугубо практических, и у баронета был наготове свой собственный более убедительный афоризм, чтобы ее опровергнуть:
«Практические соображения — это человеческая мудрость, Адриен Харли.
Мудрость господня — это поступать так, как нам велит справедливость».
Адриен подавил в себе желание спросить сэра Остина, находит ли он справедливым противодействие закону.
Обитатели Рейнема избегали применять тот или иной афоризм на практике.
— Насколько я понимаю, — сказал он, — Блейз согласен не настаивать на обвинении.
— Ну конечно же, не станет он этого делать, — заметил Алджернон.
— Да черт с ним! Деньги свои он все равно получит, а чего ему еще надо?
— С этими землевладельцами не так-то просто сторговаться.
Впрочем, если он действительно согласен…
— Он мне обещал, — сказал баронет, гладя сына по голове.
Юный Ричард посмотрел на отца; ему, как видно, хотелось что-то сказать, но он промолчал; сэр Остин счел это молчание немым принятием его ласки и сделался с ним еще ласковее.
От Адриена же не укрылась некоторая сдержанность мальчика, и, так как мудрый юноша был не особенно доволен, что хозяин дома видит в нем одну только праздность и не ценит ни проницательности его, ни остроты ума, он приступил к перекрестному допросу мальчика, стремясь выведать у него, кто говорил с владельцем Белторпа последним.
— Должно быть, я, — пробормотал Ричард и отдернул руку.
Адриен нацелился на добычу:
— И ты ушел от него, убежденный в его дружелюбии?
— Нет, — ответил Ричард.