Остин испытующе посмотрел на Адриена и спросил, действительно ли он думает, что подозрения фермера обоснованны.
Мудрого юношу нельзя было сбить с толку.
Ему, оказывается, стало известно, что свидетели говорили довольно неуверенно и, подобно Коротышу, готовы были побожиться, но отказывались идти к присяге.
О том, откуда ему это стало известно, он предпочел умолчать, однако еще раз повторил, что надо помешать баронету идти в Белторп.
В то время как сэр Остин уже шел туда по тропе, он вдруг услыхал, что кто-то бежит за ним вслед.
Было темно, и, не узнав сына, он грубо оттолкнул коснувшуюся его плаща руку.
— Это я, сэр, — едва переводя дух, произнес Ричард.
— Простите меня.
Вам не надо идти туда.
— Но почему? — спросил баронет, обнимая сына.
— Только не сейчас, — продолжал мальчик.
— Вечером я вам все расскажу.
Мне надо повидать фермера самому.
Это была моя вина, сэр.
Я… я солгал ему, а солгавший должен сам пожинать плоды своей лжи.
Простите меня за то, что я вас так опозорил, сэр.
Я это сделал… я думал, что спасу этим Тома Бейквела.
Позвольте, я пойду к фермеру один и скажу ему всю правду.
— Ступай, а я подожду тебя тут, — ответил отец.
Ожидая сына, баронет около получаса расхаживал взад и вперед в темноте; верхушки старых вязов клонились долу, в воздухе трепетали сухие листья; на шепот их откликалось теперь его сердце.
Наполнявшая его высокая радость передавалась природе.
Сквозь проносившееся над ним дыхание осени, сквозь скорбные стенания Матери-Природы на этой опустошенной земле он слышал звуки, утверждавшие благостность распорядка вселенной, и эта благостность открылась ему в человеческой доброте, в сердце обожаемого им сына, который только что был с ним; она утвердила его веру в конечную победу добра внутри нас, без которой природа теряет гармоничность свою и смысл и становится скалою, камнем, деревом — и больше ничем.
В этом мраке, в то время как сухие листья били его по лицу, родилось новое изречение.
«Существует один-единственный путь, которым душа постигает счастье: ей надо взойти на вершину мудрости, и она увидит оттуда, что все в этом мире имеет свое назначение и служит на благо человеку».
ГЛАВА XI, повествующая о том, как последний акт Бейквелской комедии находит себе завершение в письме
Из всех главных действующих лиц Бейквелской комедии хуже всего пришлось мастеру Риптону Томсону: он совершенно пал духом в ожидании рокового утра, которое должно было решить судьбу Тома, и не находил себе места от страха.
Перед тем как расстаться с ним, Адриен, воспользовавшись удобным случаем, рассказал ему о положении преступников в современной Европе и заверил его, что Международный Договор творит теперь то, что некогда творила Великая Империя, и что среди населяющих острова Атлантического океана варваров каторжнику приходится не легче, чем пленнику в стане скифов.
Очутившись в отцовском доме, под кровом правосудия, и лишенный поддержки своего безрассудного юного вожака, Риптон ужаснулся при мысли о том, какое злодеяние он совершил и какой он теперь преступник.
Сейчас только он впервые все это понял.
«Это почти что убийство!» — криком вырвалось из его смятенной души, и он бродил по дому, в то время как по телу его пробегала колючая дрожь.
Он стал думать о побеге в Америку; мысли о том, что там можно начать жизнь сначала, как будто ничего не произошло, носились в его разгоряченном мозгу.
Он написал другу своему Ричарду, предлагая ему собрать сколько можно денег и, в случае, если Том нарушит свое слово или если все вдруг раскроется, уплыть с ним за океан.
Он не решался посвятить в свою тайну родных, ибо вожак строго наказал ему не поддаваться порывам слабости, а так как по натуре Риптон был общителен и прямодушен, для него запрет этот был очень чувствителен, и мальчик впал в уныние.
Его мать решила, что сын влюбился.
Дочери адвоката поддразнивали его; они думали, что предметом его любви сделалась мисс Клара Фори.
Письма, которые он то и дело посылал в Рейнем, его молчание касательно всего, что относилось к этому дому и его обитателям, нервозность его и та легкость, с какой он теперь краснел, домашние его сочли за явные признаки влюбленности.
Мисс Летицию Томсон, самую хорошенькую и наименее чопорную из сестер, ее родитель прочил в жены наследнику Рейнема, и, прекрасно понимая, какое блестящее будущее ее ожидает, она в чаянии этого будущего, с тех пор как Риптон уехал туда, старалась получше приодеться и гримасничала перед зеркалом, и понижала голос с таким успехом, что, хоть ей и не было пятнадцати лет, она уже томничала перед своей служанкой и растопила сердце мальчика на посылках. Мисс Летти, чью неуемную жажду выведать все подробности касательно юного наследника Риптон удовлетворить не мог, в отместку непрестанно терзала брата, и однажды дело неожиданно приняло страшный для мальчика оборот. После обеда, когда мистер Томсон, усевшись возле камина, погрузился в чтение газеты и, по обыкновению, готовился ко сну, а миссис Томсон и ее послушные дочери ловкими движениями направляли стремительные взмахи и выверты иглы, без умолку при этом болтая, мисс Летти подкралась к креслу Риптона, где он сидел за раскрытой книгой, и, став у него за спиной, сунула ему под нос листок бумаги, на котором была начертана и разукрашена некая буква, с которой, она была убеждена, и начиналось имя девушки, в которую брат ее влюблен.
Неожиданно представшее перед ним изображение этой сверкающей и неотвязной избранницы алфавита, буквы «К», заставило Риптона растерянно откинуться на спинку кресла, в то время как вина, которая никогда не знает, в какой цвет ей себя окрасить, когда ее обнаружат, из красной становилась белой, а из белой — еще раз красной, и удрученное лицо его то пылало, то снова бледнело.
Летти торжествующе смеялась.
«Клара», слово, которое было у нее на уме, воображение его незамедлительно превратило в другое — «Каторга».
Однако, когда мастеру Риптону принесли письмо, она получила возможность узнать нечто новое и куда более похожее на правду.
Едва только погрузившись в чтение упомянутого послания, он пришел в такое смятение, в какое сама эта, хоть и выросшая на томных вздохах, но вполне владеющая собой девица пришла бы разве что от известия о том, что наследник Рейнема просит ее руки.
Мальчик сразу же выскочил из-за стола.
Мгновенно сообразив, что он не один, он кинулся к себе в комнату.
И тут сестра его употребила всю свою хитрость на то, чтобы завладеть письмом.
Ей это, разумеется, удалось, ибо охотницу совесть не сдерживала, а дичь оказалась беспечной.
В изумлении она прочла непонятную для нее эпистолу.
«Милый Риптон, если бы Тома осудили, я бы застрелил старика Блейза.
Знаешь, оказывается, отец мой стоял за нашей спиной в ту ночь, когда кузине Кларе явилось привидение, и слышал весь наш с тобой разговор, перед тем как загорелась скирда.
Совершенно бессмысленно от него что-то скрывать.