Она не обиделась, однако стала думать о том, какую гору предрассудков ей теперь придется одолевать.
Прощаясь с ним, она сказала, что дочери ее необходимо дышать морским воздухом — она ведь еще до сих пор окончательно не оправилась от волнения, пережитого в ту ужасную ночь.
Миссис Дорайя поинтересовалась, как долго может длиться этот пресловутый период.
— Как сказать, — ответил сэр Остин.
— Может быть, год.
Он же ведь еще только начинается.
Мне будет очень вас не хватать, Хелин.
А сколько сейчас лет Кларе?
— Семнадцать.
— Она уже невеста.
— Невеста? Да что ты, Остин! Это в семнадцать-то лет! Не говори мне таких слов.
Я не хочу лишать мою дочь радостей девичества.
— У нас в роду девушки рано выходят замуж, Хелин.
— С моей дочерью этого не случится!
Баронет на минуту задумался.
Ему действительно не хотелось расставаться с сестрой.
— Если ты держишься такого мнения, Хелин, — сказал он, — то, может быть, мы все же что-то предпримем, чтобы ты пожила у нас.
Не думаешь ли ты, что неплохо было бы определить ее — это приучило бы ее к дисциплине — на несколько месяцев в какое-нибудь закрытое учебное заведение?
— В приют, Остин? — вскричала миссис Дорайя, всеми силами стараясь совладать с охватившим ее негодованием.
— В какой-нибудь из лучших институтов для благородных девиц, Хелин.
Такие существуют.
— Остин, — воскликнула миссис Дорайя, и на глазах у нее заблестели слезы, которым она не хотела дать воли.
— До чего же это несправедливо! До чего нелепо! — прошептала она.
Баронет же, со своей стороны, считал вполне естественным, чтобы Клара сделалась либо невестой, либо институткой.
— Я не могу покинуть мое дитя, — миссис Дорайя вся задрожала.
— Где будет она, там буду и я.
Я прекрасно понимаю, что, коль скоро она родилась женщиной, для человечества она ничего не значит, но ведь это же мое дитя.
Я послежу за тем, чтобы бедная девочка ничем не навлекла на себя твоего недовольства.
— А я-то думал, что ты согласна с моими взглядами касательно моего сына, — заметил сэр Остин.
— Вообще-то говоря, да, — ответила миссис Дорайя и не могла простить себе, что ни раньше, ни теперь не решилась сказать брату, что он сотворил себе в доме идола, идола из плоти и крови! Идола, более отвратительного и страшного, чем те, что из дерева, золота или меди.
Но она слишком долго поклонялась этому идолу сама — она слишком категорично убедила себя, что, только раболепствуя перед ним, она может достичь своей цели.
Хоть и смутно, она начинала уже замечать, что совершила еще большую тактическую ошибку тем, что научила поклоняться этому идолу и свою дочь.
Такого рода любовь принималась Ричардом как нечто должное.
Светившаяся в глазах Клары ласка оставляла его равнодушным.
Когда он простился с нею, поцелуй его был именно таким, каким хотелось бы его отцу — сухим и холодным.
Говоря с сыном, сэр Остин красноречиво прославлял теперь все, чем пристало заниматься мужчинам; однако Ричарду красноречие это казалось скучным, все попытки стать с ним на дружескую ногу — неуклюжими, а мужские занятия и устремления, да и сама жизнь — чем-то ненужным и пустым.
«Зачем все это?» — вздыхал разочаровавшийся юноша и всякий раз, уходя от отца, спрашивал себя, какой смысл поступать так или иначе.
Что бы он ни делал, какую бы стезю ни выбирал, все неизменно возвращало его в Рейнем.
И что бы он ни делал, какими бы своенравными и дурными ни становились его поступки — все только еще больше убеждало сэра Остина в том, что предсказания его были верны.
Том Бейквел, которого Ричард теперь нанял себе в лакеи, обязан был сообщать баронету, равно как и Адриен, обо всем, что делает его молодой господин, и в тех случаях, когда это не могло повлечь за собою дурных последствий для Ричарда, Том действительно говорил все как было.
— Каждый день он что есть мочи скачет на Пигс Снаут, — говорил Том, — это был самый высокий из соседних холмов, — и встанет там, и смотрит, и смотрит, а сам не шевельнется, ровно чумной.
А там — опять домой, и тащится едва-едва, так, будто его там побили.
«Никакая женщина тут не замешана! — думал баронет.
— Он бы ведь тогда и домой скакал так же быстро, как туда, — заключал глубокомысленный сердцевед, — если бы здесь была замешана женщина.
Он стал бы избегать больших пространств, он искал бы тени, уединения, тишины.
Стремление к просторам говорит о душевной пустоте и о беспредметной жажде: когда нами овладевает любимый образ, хочется мчаться вперед и, как вору, укрыться где-нибудь в лесной чаще».
Адриен в очередном донесении обвинил своего ученика в неистово проявившемся вдруг цинизме.
— Этого следовало ожидать, — сказал баронет, — все это я предвидел.
В этот период необузданный аппетит сочетается с привередливым вкусом.
Только лучшее из лучшего и притом без каких-либо ограничений утолит этот голод. А по сути дела его утолить нельзя.