Он взял карандаш и на первом попавшемся клочке бумаги написал:
«Два зубца одной вилки; мир зажат между ними — портвейн и чревоугодие.
Одного не станет — и мир погиб». И еще: «Сквозь стекла портвейна».
— Я охотно поеду с вами сегодня вечером, Томсон, — сказал он; слова эти привели адвоката в восторг, и он весь преобразился; и эти самые слова составили костяк замечательного афоризма, приютившегося у баронета в кармане, чтобы обрасти там плотью и облечься в форму вместе с находившимися в подобном же положении многими другими.
«Я приехал сюда посоветоваться со своим адвокатом, — подумал он, — а случилось так, что я столкнулся с целым миром в его лице».
ГЛАВА XVIII Система сталкивается с пагубными последствиями совершенных в юности сумасбродств
Разнесся слух, что сэр Остин Феверел, рейнемский отшельник, заядлый женоненавистник, богатый баронет, приехал в столицу и присматривает невесту для своего единственного сына и полноправного наследника.
Доктор Бенджамин Бейрем был в этом вопросе непререкаемым авторитетом.
Доктор Бейрем благополучно помог разродиться госпоже Молве этим слухом, и немало женщин качало потом у себя на коленях примечательного отпрыска.
Доктор Бейрем мог похвастать тем, что был первым человеком, к которому обратился знаменитый отшельник.
Он услышал из собственных уст баронета, что тот действительно приехал присмотреть невесту для своего единственного сына и полноправного наследника. — И счастлива будет та, кому он достанется, — добавил доктор.
Слова эти истолковали так, что юноша этот станет для кого-то лакомою добычей; может быть, впрочем, доктор имел в виду и все необычайные трудности, связанные с выбором невесты.
У издателя «Котомки пилигрима» затребовали все нераспроданные экземпляры книги.
Условностями на этот раз пренебрегли.
Визитные карточки дождем посыпались на стол баронета.
Среди мужчин у него не было друзей.
В клубах он не бывал, считая их рассадниками сплетен.
Представшие теперь его взору визитные карточки принадлежали в большинстве своем лицам женского пола, вместе с мужьями там, где таковые имелись; последних дамы притаскивали с собой, дабы посещения их выглядели благопристойно.
Перебирая все эти карточки, баронет улыбался.
Он знал, с какою целью они были оставлены.
В каком неприглядном свете представали иные после всего, что он услышал о них от Томсона и того же доктора Бейрема!
Боже ты мой! До чего же выродились в этой империи благородные семьи.
Прежде чем приступить к намеченному, баронет проведал двух своих старых друзей, лорда Хеддона и своего дальнего родственника Дарли Эбсуорти; оба они были членами Парламента и людьми для него полезными, хоть оба и страдали подагрой; в юные годы они вдосталь предавались сумасбродствам и старались оправдать все преимущества этого образа жизни, уверяя, что хуже от этого нисколько не стали.
И вот он обнаружил, что у одного из них слабоумный сын, а у другого — целый выводок чахоточных дочерей.
«Разоблачила сама себя «теория сумасбродств»!» — записал у себя в книжке баронет.
Дарли гордился белоснежною кожей и ярким румянцем своих дочерей.
Он называл их не иначе, как «мои красавицы».
Старшая уже выезжала в свет, и у нее было множество поклонников.
Ей представили сэра Остина.
Барышня была словоохотлива и приятна.
Какой-нибудь неосмотрительный юноша, обыкновенный школьник или даже зрелый мужчина легко мог в нее влюбиться — так она была мила и так располагала к себе.
В ней было что-то поэтическое.
«Прекрасно», — отвечала она всякий раз, когда баронет принимался расспрашивать ее, как она себя чувствует.
Из слов ее можно было заключить, что она совершенно здорова; однако к концу разговора она все чаще прижимала руку к груди и ей трудно было перевести дыхание.
«Странно, не правда ли? — говорила она тогда.
— У Доры, у Адели и у меня бывает одинаковая непонятная тяжесть в сердце, и это случается после того, как мы много говорим».
Сэр Остин только кивнул головой и уныло замолчал, повторяя про себя:
«Грехи молодости! Сумасбродства!»
Свидания с Дорой и Аделью он уже не стал добиваться.
Лорд Хеддон яростно отстаивал права молодых людей совершать сумасбродства.
— Все это глупости, Феверел, — сказал он, — пытаться воспитать сына не так, как все.
Ему просто необходимо перебеситься, пока он юн, — он ощутит свою силу, станет увереннее в себе и, к тому же, узнает свет.
Никогда ему не стать настоящим мужчиной, если он хоть раз в жизни не поиграет в эту старинную игру, и чем раньше это случится, тем лучше.
Я всегда замечал, что больше всего проку бывало именно в тех, кому в юности доводилось перебеситься.
Пусть делает все, что хочет, пока он молод; в эти годы все проступки его легко можно оправдать.
Не следует думать, что мужчиной можно стать, не отведав мужской пищи.
Тогда это будет уже не мужчина, а молокосос.
И помни, стоит такому раз сорваться, как все полетит вверх тормашками, и никто его не пожалеет.
Посмотри, как ведут себя лавочники, когда они берут молодого парня… как бишь это зовется… в ученики.
Они знают, что мальчишка сластена.