Солнце опускается все ниже, а поля и воды преисполняются просветленной радости.
Оно опускается, и герольды его бегут впереди и возвещают о нем листьям дубов и платанов, и светлой зелени буков, и отливающим бронзою стволам сосен; они оставляют горячие следы на густо заросших берегах, где клонятся долу последние цветы наперстянки и где из густой мокрой травы то тут, то там выглядывают кусты куманики.
Весь лес горит, а за ним, на открытом пространстве, несутся растянувшиеся в длину тени; они мчатся по поросшим вереском низинам, взбираются на холмы, пока наконец вестники заходящего солнца не коснутся розовыми перстами самого дальнего края поднявшегося на востоке облака и не канут во тьму.
— Сколько прелести в сокрытых от глаз уголках леса!
Крадучись пробирается туда солнечный луч.
Отливающая радугой легкая дымка заволакивает тропу; сквозь нее прорываются полосы темного пурпура, и все это напоено запахами раскаленной сосны, перистого папоротника, глубоких мшарин.
Бурая белочка свешивает хвост и прыгает; спрятавшаяся в чаще птица внезапно издает случайный, невыразительный крик.
После всех стрекотаний и шорохов в лесу снова воцаряется тишина.
Созерцание буйного великолепия над головой и вокруг пробуждает к жизни глубины сердца.
Пламенеющий закат, залитые багрянцем вершины льют свое сияние сквозь густую листву.
А там, в потаенных убежищах обитает истинное блаженство, та царственная радость, которая не должна платить податей этому торжеству природы, вселяющему резвость в ягненка и веселящему человека.
Снизойди же, великое сияние! Охвати все сущее благотворным пламенем, а потом продолжай свой путь!
И ты, и тот серебряный свет, что следует за тобою, и все посланцы небес — все только слуги, только рабы высокой животворной радости, таящейся у нас в сердце.
Ибо оно-то и есть истинная обитель очарования.
Здесь, вдали от мятежных берегов, встречаются владыка и владычица острова; здесь они пребывают подобно укрывшимся во тьме соловьям, здесь в глаза, и в уши, и в руки льются неиссякаемые сокровища их душ.
Пусть же кружатся неумолимые колеса мироздания; пусть отзвучат прощальные стоны тонущих в штиль кораблей; пусть, наконец, отхрипит ропот Системы, которая так и не узнает, когда ей дано будет восторжествовать; пусть стихнут стенания, обращенные ко вселенной.
Здесь их никто не слышит.
Он называет ее по имени, Люси, а она, краснея от дерзости своей, зовет его Ричардом.
Оба эти имени — ключевые ноты гармонического пения, что доносится к ним с небес.
— Люси! Любимая моя!
— Ричард!
Где-то там, в мире, за лесом мальчик-пастух встречает наступление тихого вечера игрою на дудке.
Инструмент, на котором играет любовь, столь же древен и незамысловат: у него ведь всего два тона; и, несмотря на это, какие звуки может извлечь из него искусный музыкант!
Кроме этих двух слов они не говорят почти ничего; светлая пена вьется на волнах охватившего их обоих чувства; оба держат его в узде, и вырывается оно только в минуты, когда у них уже нету сил справляться с ним, но и тогда — одним только нежным вздохом.
Может быть, любовь их была исполнена такой гармонии потому, что их ничем не притупленные души жаждали счастья; счастьем становилась для них сама жизнь.
Знатных кавалеров и дам любовь тешит игрой на виоле, выписывая тончайшие фиоритуры; или обретает густой голос фагота; или пробуждает героические страсти трубы; или, может быть, даже дирижирует целым оркестром.
И им это нравится.
Она все еще остается хитрою чаровницей.
Влюбленные млеют и — вкушают ее восторги; но как бы торжественно она ни звучала, это все же земная музыка.
Небесные светила и не думают подчиняться двум этим тонам.
Они потеряли — впрочем, может быть, им и вовсе было не дано ее знать — ту первозданную свежесть, когда созревшие чувства совершают какой-то стремительный прыжок и — преображаются в страсть; когда они увлекают за собою все остальное и обретают свойство духов — отрешиться от плоти и насладиться беспредельностью бытия.
Либо же все эти свойства проявляются у одного, а другой — глух и нем.
Что из того, что эти люди вкушают амброзию и упиваются нектаром: перед вами влюбленные, для которых хлеб и вода вкуснее всех яств.
Играй же на дудке, счастливый пастушок, имя которому Любовь!
Сияющие ангелы, взмахните крылами и вознесите к небу свои голоса!
Далеко позади все философские рассуждения.
Инстинкт взметнул их за поставленные разумом пределы.
Они были рождены, чтобы обрести свой рай.
Возглас этот звучит в душе каждого из них: он становится непрестанным припевом звучащей мелодии.
Как озарены им минувшие года и как залито все грядущее!
— Ты моя! Я твой!
— Мы созданы друг для друга!
Они убеждены, что ангелы-хранители с колыбели готовили их к этому дню.
Небесное воинство положило немало труда на то, чтобы состоялась их встреча.
И вот, о победа!
О чудо! После всех тягостных усилий, преодолев все громоздившиеся на их пути преграды, небесное воинство сделало свое дело!
— Мы здесь вдвоем, и нам предначертано, что мы станем едины!
Труби же об этом счастье, любовь! Труби о себе этим чистым сердцам!
Синее покрывало сошло с небесных высот.
Утихает полыхающее на горизонте море огня; звезды вспыхивают, и дрожат, и отступают перед восходящей луной; она все ближе и ближе; с плеч ее скользит вниз сплетенная из облаков серебрящаяся фата, и, остановившись над верхушками сосен, луна взирает на небо.