— Что до мисс Люси, не горазда она на всякие хитрости, да и он, видать, тоже.
— Что и говорить, оба они — сама простота, — согласился Адриен.
— А чего же это я никогда ее в церкви не вижу?
— Не то она католичка, не то еще кто, — пояснила Молли.
— Отец-то у нее был католик, и лейтенант.
В комнате у нее распятие висит.
В церковь она не ходит.
Я вот намедни в воскресенье вас там видала; такой вы были важный, — и Молли провела рукою по подбородку, оттягивая его вниз.
Адриен продолжал настаивать на том, чтобы она не отклонялась от существа дела.
Было темно, и в этой темноте он был совершенно равнодушен к неожиданностям, которые подносила ему его собеседница, — ему надо было знать факты, и он снова пошел на подкуп, дабы она сообщила ему одни только факты.
После этого она поведала ему, что юная госпожа — невинное бесхитростное создание, что она года три проучилась в монастыре, что у нее есть кое-какие собственные деньги, что она достаточно красива, чтобы, выйдя замуж за благородного, сделаться настоящей леди, и что она еще девочкой влюбилась в мастера Ричарда.
Помнится, Молли раздобыла тогда от приятельницы своей Мери Гарнер, что служила в Рейнеме и убирала комнату мастера Ричарда, клочок бумаги, исписанной его почерком, и передала его мисс Люси, а мисс Люси заплатила ей за это золотой соверен, — и все только потому, что это был его почерк!
Мисс Люси не очень-то хорошо живется на ферме из-за этого парня Тома; тот все время к ней пристает, а ведь что там говорить: она все равно что настоящая леди и может играть и петь, и наряжаться не хуже благородных девиц.
— Поглядеть на нее в ночной сорочке, так сущий ангел! — заключила Молли.
И тут же, в первый раз обратившись к нему так, как того требовало различие в их положении, она принялась упрашивать:
— Мистер Харли! Вы не станете делать им ничего худого из-за того, что я вам тут наговорила, не правда ли?
Обещайте мне, что не станете, мистер Харли!
Она девушка добрая, хоть и католичка.
Так ходила за мной, когда я занемогла, и не дай бог я вреда наделаю… лучше пусть я бы наместо нее за все ответила.
Мудрый юноша ничего определенного не обещал, и ей оставалось только угадать, что он соглашается это сделать, по тому, что он изменил тон и заговорил с ней не так сурово.
Чьи-то тяжелые громыхающие шаги на тропинке заставили девушку сразу прервать этот разговор.
Молли обратилась в бегство; громыхающие шаги сделались быстрее, и, в то время как юбки ее развевались по ветру, послышался пастушеский оклик:
— Ты где, Мол! Это я, Бентем!
Однако резвая Сильвия осталась глуха к его призывам, и Адриен вернулся назад, посмеиваясь над этими обитателями Аркадии.
Адриен был ленив.
Он ограничился тем, что намекал и поддразнивал.
— Это неизбежное! — говорил он и спрашивал себя, чего ради он будет препятствовать тому, что все равно неминуемо должно случиться.
У него не было веры в Систему.
У грузного Бенсона вера была.
Бенсон с его неповоротливостью, с его заплывшими, в тяжелых веках, как у допотопных чудовищ, глазами и морщинистой обвисшей кожей; Бенсон — этот Динозавр, этот женоненавистник, — Бенсон был все время настороже.
Существовало своего рода соперничество между мудрым юношей и грузным Бенсоном.
Последний выказал такую верность своему господину, что баронет решился доверить ему какую-то часть управления Рейнемским поместьем, а Адриену это пришлось не по вкусу.
Никогда ведь не бывает, чтобы человек, замысливший почтенное дело — водить другого за нос, смирился с тем, что на это же метит кто-то другой.
Безошибочное чутье подсказывало Бенсону, что пути его и мудрого юноши скрестились, и он решил представить своему господину разительное доказательство своей беззаветной преданности.
Уже в течение нескольких недель Динозавр не спускал глаз с влюбленных, таивших от всех свои встречи.
Грузный Бенсон видел, как днем туда и обратно идут письма, как с некоторых пор наследник Рейнема стал отлучаться каждый вечер из дому, и можно было подумать, что у него выросли крылья.
Бенсон знал, куда он уходит и зачем.
Его влекла к себе женщина, и этого было довольно.
Глаза Динозавра разглядели, как греховодница заманивает единственного отпрыска Феверелов в ночную мглу.
Он сочинил уже несколько писем, в которых ставил баронета в известность о том, что происходит у него дома; однако перед тем, как посылать их, ему хотелось записать хоть что-нибудь из услышанных им греховных речей, и вот сей верный слуга шагал и шагал по мокрой траве, лишь бы подслушать их разговор, пока не всполошил добрую фею, принявшую обличье Тома Бейквела, единственного, кому Ричард доверил свою тайну.
— Знаете ли вы, сэр, что за вами следят? — доложил Том своему юному господину.
Ричард пришел в ярость и потребовал, чтобы Том назвал ему имя этого подлеца, в ответ на что Том только опустил плечи и втянул голову наподобие того, как то делал дворецкий.
— Ах, так это вот кто? — вскричал Ричард.
— Ничего, Том, теперь ему несдобровать.
Если я только замечу его, когда мы будем вдвоем, то будет он меня помнить.
— Не бейте только очень уж сильно, — заметил Том.
— Вы сами знаете, удар у вас сильный, когда вы разъяритесь.
Ричард ответил, что готов простить ему все, что угодно, только не это, и велел Тому быть на другой день вечером неподалеку в условленном месте.
Но когда назначенный час настал, наш влюбленный начисто обо всем позабыл.
Леди Блендиш в этот вечер обедала в Рейнеме, куда ее нарочно пригласил Адриен.