Точно из груди у меня вырвали сердце… Знаешь что, Люси! Если бы мы жили в те времена, я был бы рыцарем, и я сражался бы за тебя, стяжал бы честь и славу.
Какая жалость, что сейчас это невозможно.
Ты — моя дама сердца!
Моя дама сердца! Что это? На глазах у тебя слезы?.. Люси?
— Любимый мой!
Ричард!
Никакая я не дама.
— Кто осмелится сказать, что это не так?
Ты не только моя дама… ты ангел, и я тебя люблю!
— Подумай сам, Ричард, кто я на самом деле.
— Красавица моя!
Я думаю, что тебя создал господь и подарил тебя мне.
Она поднимает глаза к небесам возблагодарить за все бога, и глаза ее наполняются слезами, и свет небесный их озаряет, и она так светится вся, и красота ее так чиста, что по всему телу его пробегает дрожь.
— Люси!
Ангел ты мой!
Люси!
Губы ее нежно приоткрываются. — Я плачу не от горя.
Крупные светлые капли становятся еще светлее и скатываются вниз, и остаются в его душе.
Они склоняются друг к другу… отсвет немыслимой нежности играет на щеках у них и на лбу.
Он берет ее руку и прижимается к ней губами.
Она еще совсем мало знает людей, но душа ее подсказывает ей, что человек этот отличен от всех других, и от этой мысли радость ее так велика, что сердце уже не выдержит, если вмиг не прольются слезы… слезы безмерной благодарности.
А он, глядя на эти ласковые, озаренные закатными лучами, четко очерченные ресницами глаза и на спадающие с плеч пышные локоны, ощущает, как нестерпимое священное пламя охватывает его всего с головы до пят, струится по телу.
Пройдет немало времени, прежде чем они начнут говорить вслух.
— Какое это счастье, что мы с тобой встретились!
Голос одного из них отзывается эхом в душе другого.
— Посмотри, как сияет небо, оно смотрит на нас!
Души их сливаются теперь воедино, осененные этим нисшедшим с высоты благословением.
— Какое счастье!
Но вот минуты парения прошли, они снова опустились на землю.
— Люси, пойдем со мной, и ты посмотришь место, где в один прекрасный день ты поселишься вместе со мной.
Пойдем, и я покатаю тебя по пруду.
Помнишь, ты как-то писала о том, что тебе приснилось? Мы неслись над тенью Рейнема к монахиням, что трудились при свете факелов; они срубали кипарис, и каждому из нас они протянули по ветке.
Так вот, милая, это непременно к добру, то, что рубятся старые деревья.
И ты пишешь такие чудесные письма.
Я полюбил монахинь за то, что они так хорошо тебя всему научили.
— Ричард!
Послушай! Мы с тобой совсем позабыли!
Боже ты мой! — она с мольбою поднимает к нему глаза, словно в чем-то себя виня. — Даже если твой отец простит мне, что я не дворянка, он никогда не простит мне, что я католичка.
Милый мой, я пошла бы ради тебя на смерть, но тут я все равно ничего изменить не могу.
Это выглядело бы так, будто я отреклась от бога; и — о горе мне! — мне пришлось бы тогда стыдиться своей любви.
— Не бойся ничего! — он обвивает рукой ее стан.
— Полно!
Он будет любить нас обоих, а тебя будет любить еще больше за то, что ты не изменила своей вере.
Ты его не знаешь, Люси.
На первый взгляд он строг и суров. Но это только так кажется, на самом деле в нем много доброты и любви.
Он никакой не святоша.
И к тому же, представь себе, когда он узнает, что для тебя сделали монахини, — неужели же он не будет им благодарен так, как благодарен им я?
Да, да!
Я должен поговорить с ним как можно скорее; я не в состоянии вынести, чтобы ты прозябала в Белторпе, все равно что жемчужина в грязном хлеву.
Только знай!