Все выше поднималась луна.
Ричард греб, Люси ему пела.
Сначала она спела новую французскую песенку, напомнившую ему тот день, когда ее просили что-нибудь для него спеть, а ему совсем не хотелось слушать.
«Неужели это был я?» — спрашивает он себя.
Потом она спела ему отрывок одной из тех величественных григорианских песен, от которых, где бы вы их ни услыхали, над головой у вас сразу же вырастают своды собора.
Молодой человек бросил весла.
Под необычное торжественное звучание этих песен любовь его становилась чем-то священным; звуки эти уносили его в рыцарские времена, напоминали о благоговейном служении даме.
Он словно повис между небом над головой и небом, отраженным в воде; словно плыл под звуки ее голоса; луна поднималась еще выше и прорывалась сквозь гряду летучих облаков наверху и внизу — а он плыл под звуки ее голоса: другого он ничего не слышал!
Это и было счастьем.
Пора расставаться.
Осторожно подгребает он к берегу.
— Никогда не была я такой счастливой, как сегодня, — шепчет она.
— Люси, милая, взгляни только.
Огни старого замка светятся в воде.
Взгляни, там вот ты будешь жить.
— А где твоя комната, Ричард?
Он показывает ей свои окна.
— О, Ричард! Если бы я могла сделаться одной из горничных, тех, что прислуживают тебе!
Я бы больше ни о чем не просила.
Как она, верно, счастлива!
— Любовь моя, ангел мой!
Ты будешь счастлива; только знай: в этом доме прислуживать все будут тебе, и я первый, Люси.
— Милый мой! А завтра я получу от тебя письмо?
— Да, к одиннадцати часам.
А я?
— Конечно, получишь, Ричард.
— Том будет его дожидаться.
Только смотри, чтобы оно было длинное!
Тебе понравилось последнее, что я написал?
Не говоря ни слова, она прижимает руки к груди, где оно покоится, и он все понимает.
Вот какой бывает любовь!
Как милостивы к ней небеса!
Резкий скрежет лодки о прибрежную гальку выводит их из забытья.
Он выскакивает из лодки и помогает ей сойти на берег.
— Посмотри! — говорит она, когда он выпускает ее из своих объятий и краска понемногу сходит с ее лица. — Посмотри! — лицо это изображает страх, который она, может быть, даже немного и ощутила. — Кипарис тянется к нам.
Послушай, Ричард! Он и вправду тянется!
Но он смотрит больше на нее, чем на кипарис, он в восхищении от этих восторженно поднятых бровей…
— Знаешь, ничего этого нет и в помине, Люси.
Пусть тебе не думается об этом, милая! А уж если что привидится, то пусть это буду я.
— Любимый мой, ты же всегда мне снишься.
— До завтра, Люси!
Утром письмо, а вечером — ты сама.
О, какой это будет счастливый день!
— А ты точно придешь, Ричард?
— Если буду жив, Люси.
— Не говори таких вещей, Ричард, умоляю тебя.
Я ведь все равно тебя не переживу.
— Давай лучше помолимся, Люси, чтобы, когда придет время умирать, мы умерли бы вместе.
Смерть или жизнь, но только с тобою!
Кто это там?