— Видишь ли, Бенсон, все это случилось из-за того, что ты объявил войну Венере.
Надеюсь, что горничные наши тебя подлечат.
Скажи-ка мне лучше, ты с экономкой как, в дружбе или нет?
Все ведь теперь от этого зависит.
— Я всего-навсего верный слуга, мистер Адриен, — пробурчал незадачливый дворецкий.
— В таком случае, единственная твоя подруга — это кровать.
Ступай к ней, и чем скорее, тем лучше, Бенсон.
— Да я шагу ступить не могу, — Бенсон решительно остановился.
— Надо, чтобы мне помогли, — захныкал он.
— Как вам не стыдно еще уговаривать меня, чтобы я шел, мистер Адриен.
— Согласись, что вес у тебя такой, что нести тебя я не могу, — сказал Адриен.
— Впрочем, как я вижу, мастер Ричард настолько любезен, что идет мне на помощь.
Едва только Бенсон услыхал эти слова, как ноги его тут же обрели силу, и он заковылял один.
Леди Блендиш встретила Ричарда в волнении.
— Я ужасно перепугалась, — сказала она.
— Скажи мне, что это были за крики?
— Просто кое-кто расправился с соглядатаем, — ответил Ричард, после чего леди Блендиш улыбнулась, ласково посмотрела на юношу и потрепала его по волосам.
— И это все?
Да будь я мужчиной, я бы так поступила сама.
Поцелуй меня.
ГЛАВА XXI Ричарда вызывают в город выслушать нотацию
К полудню следующего дня все обитатели Рейнема знали уже, что Берри, лакей баронета, примчался из города с распоряжением немедленно привезти туда мастера Ричарда и что мастер Ричард отказался этому распоряжению повиноваться; он заявил, что никуда не поедет, выказал открытое неповиновение отцу да вдобавок еще послал Берри ко всем чертям.
Берри был полной противоположностью Бенсона.
В то время как Бенсон ненавидел женщин, Берри горячо ими восхищался.
После собственной персоны, кстати говоря, весьма много о себе мнившей, на втором месте для него были женщины, и относился он к ним почти что благоговейно.
Вид у Берри был величавый, и в разговоре он любил вставлять словечки, почерпнутые из лексикона.
Среди рейнемских горничных его внушительные икры плодили раздоры и разжигали страсти, какие такого рода украшения неминуемо возбуждают в нежных сердцах.
Поговаривали к тому же, что ему в свое время порядком досталось от женского пола; видимо, это-то последнее обстоятельство и укрепило в нем желание заставить сей пол в свою очередь из-за него потерзаться.
Эти вот икры и мудрые слова, и атмосфера таинственной мстительности, какою окружила его Венера, сделали сего кухонного Адониса человеком весьма влиятельным среди домочадцев Рейнема; он знал это и держал с ними голову высоко.
Заслушав шум, поднявшийся с приездом Берри, Адриен тут же за ним послал, и тот сообщил ему о возложенном на него поручении и о том, как, пытаясь его выполнить, он потерпел неудачу.
— Тебе следовало прежде всего прийти ко мне, — сказал Адриен, — я думал, у тебя хватит на это соображения, Берри.
— Простите меня, мистер Адриен, — Берри приподнял согнутую в локте руку, с тем чтобы сказанное им стало понятнее.
— Простите меня, сэр.
Мне были даны инструкции, и я действовал в соответствии с ними.
— Ступай опять к мастеру Ричарду, Берри.
Неладно ведь будет, если он не поедет.
Может быть, стоило бы намекнуть ему, что с отцом приключился удар или еще что-нибудь в этом роде.
Намекнуть, но только слегка.
Да, вот еще что, Берри! Когда ты вернешься в город, лучше, если ты не станешь ничего говорить о том, как, выражаясь языком доктора Джонсона, отдубасили Бенсона.
— Разумеется, не стану, сэр.
Намек, который мудрый юноша посоветовал сделать, возымел на Ричарда должное действие.
Он отправил с Томом в Белторп наспех написанное письмо и, вскочив на коня, сразу же поскакал на станцию Беллингем.
Сэр Остин спокойно сидел за ранним обедом в гостинице, когда наследник Рейнема влетел к нему в комнату.
Баронет нисколько не сердился на сына.
Напротив, ибо, если только дело не затрагивало его гордость, он всегда бывал справедлив и строг. И теперь вот, получив донесение Бенсона, он целый день предавался размышлениям о том, что ему не хватало задушевности и тепла и что из-за чрезмерного беспокойства о судьбе сына он не сумел в достаточной степени с ним сблизиться: не стал для него по-настоящему тем, чем пытался стать — матерью и отцом, учителем и другом, наставником и союзником.
Ему не надо было спрашивать свою совесть, в чем именно он за последнее время отступил от Системы.
Он ведь уехал из Рейнема в самую опасную пору магнетического возраста, и появление молодой прихожанки (как Бенсон в письме своем назвал прелестную Люси) явилось следствием этого промаха.
Да, гордость и чувствительность были его главными врагами, и он ополчился теперь против них.
Первое, что он сделал, он обнял сына; для англичанина это дело нелегкое, и вдвойне нелегкое для того, кто хочет быть хладнокровным и, можно сказать, стыдится всякого проявления чувств.
Тем не менее он испытал при этом совсем особое удовольствие.