Мастер Риптон Томсон был поистине предан своему другу.
Мысль о том, чтобы покинуть его и вернуться домой, никак не могла прийти ему в голову, при том, что положение его действительно было отчаянным, а означенный друг вел себя как умалишенный.
Он несколько раз напоминал ему, что они опоздают к обеду.
Ричард не шевельнулся.
Обед для него ровно ничего не значил.
И он преспокойно лежал, пощипывая траву, гладя морду своего старого пса, и, казалось, был не в состоянии даже вообразить, что такое голод.
Риптон прошелся несколько раз взад и вперед и в конце концов растянулся сам рядом с погруженным в молчание другом, решив разделить с ним его участь.
И вот судьба, которая иногда помогает делу, послала на закате отменный ливень; это он заставил двух путников укрыться за изгородью возле того места, где расположились мальчики.
Один из них был бродячий жестянщик; он сразу же раскрыл порыжевший зонтик и закурил трубку.
Другой был дородный поселянин, у которого не было ни зонтика, ни трубки.
Они поздоровались с мальчиками кивком головы и тут же завели между собой разговор о погоде, о происшедших в ней за день переменах и о том, как все это повлияло на их дела и в какой степени им удалось что-то предвидеть.
Оба они, оказывается, предсказывали, что к ночи непременно будет дождь, и оба с удовлетворением отмечали, что так оно и случилось.
Это было монотонное, перемежавшееся паузами гудение, которое, казалось, вторило стоявшему в воздухе приглушенному гулу.
От погоды собеседники перешли к благодетельному действию табака; они говорили о том, что табак — и друг, и утешитель, и успокоение, и опора, что с ним человек ложится вечером спать и утром тянется к нему, едва откроет глаза.
— Лучше любой жены! — хихикнул жестянщик.
— Трубка не станет тебе за все выговаривать.
Она не зануда.
— Точно, — подхватил другой, — трубка не станет у тебя все карманы вытрясать по субботам.
— На, затянись, — сказал разомлевший от удовольствия жестянщик, протягивая свою прокопченную глиняную трубку.
Пахарь взял у него из рук кисет и, насыпав в трубку табак, принялся расточать ей новые похвалы.
— Пенни в день, а радости-то сколько!
Больше, чем от жены.
Ха-ха!
— Главное, что ничего не стоит ее и побоку, коли хочешь и когда хочешь, — добавил жестянщик.
— Как пить дать! — поддержал его пахарь.
— Только сам с ней не захочешь расстаться.
Почитай, совсем другое это дело.
Трубка, говорю.
— А еще вот что, — продолжал жестянщик в полном единодушии с ним, — после-то ведь никогда не пожалеешь.
— Что правда, то правда!
И к тому же, — тут пахарь прищурился, — подешевле обходится, она и половины того не съест, трубка-то.
Тут наш пахарь поднял обе руки в подтверждение главного довода, с которым жестянщик, разумеется, согласился, после чего, завершив обсуждение столь серьезного вопроса и высказав по этому поводу все, что надлежало высказать, оба какое-то время молча курили под мерный шум продолжавшегося дождя.
Наблюдая их сквозь кусты шиповника, Риптон немного отвлекся от мучивших его мыслей.
Он увидел, что жестянщик гладит белую кошку и то и дело обращается к ней как к человеку, словно испрашивая ее мнения или прося ее что-то подтвердить; мальчику это показалось забавным.
Пахарь вытянулся во всю длину; по башмакам его хлестал дождь; голову он уткнул в сваленные в кучу кастрюли и в глубокой задумчивости курил.
Казалось, что серые клубы дыма, попеременно вырывающиеся из их ртов, мерно отсчитывают минуты.
Жестянщик первым возобновил прерванный разговор.
— Худые времена! — произнес он.
— Да уж хуже некуда, — согласился пахарь.
— Ничего, все образуется, — изрек жестянщик.
— Нечего бога гневить.
Сдается мне, что в свете так все ладно выходит.
Хожу вот я по округе.
Дело мое такое.
А на днях вот привелось и в Ньюкасл попасть!
— За углем, что ли? — протянул пахарь.
— За углем! — повторил жестянщик.
— Ты, может, спрашиваешь, зачем я туда езжу?
Не твоего это ума дело.
При моей работе хоть жизнь повидаешь.