Она должна была вернуться.
Как это она могла уехать совсем и не написать ему ни слова?
Он наступил возникшему было подозрению на горло; если оно еще и дышит, он все равно не даст ему вымолвить ни слова: он заставил замолчать разум.
Если она не написала, то значит, ока вернулась.
Он не слушал ничего, кроме своего властного чувства; он шептал обращенные к ней слова любви так, как будто она была рядом.
Нет, она и вправду там; серебрящеюся нежною тенью она ходит по этому милому старому дому, занятая повседневными хозяйственными заботами.
Кровь в нем трепетала и пела: о как же счастливы те, что живут в этих стенах и видят ее ежечасно!
И тут воображению его дородный фермер Блейз и тот предстал окруженный сияющим ореолом.
Иначе и быть не может! Тот, кто повседневно общается с ангелом, познает ангельское блаженство, и как не позавидовать счастливой доле сына хозяина, Тома?
Донесшийся вместе с ветром аромат жигунца окутал его, и заворожил, и овеял старый кирпичный дом, ибо он помнил место, где куст этот рос, а рядом другой — зимний розовый куст, и еще жасмин, и страстоцвет; палисадник с пышными розами, которых она касалась своими руками; обсаженную вишневыми деревьями длинную стену слева, проем в этой стене, а там — уходящий в глубину фруктовый сад и расстилавшиеся за ним поля — все то, что окружало счастьем ее жилище! Все это сразу ожило перед ним, в то время как он вглядывался во тьму.
И все же этот свет, эта минутная умиротворенность души вспыхнули в нем не от надежды; это было отчаяние, ширившее обман, своенравно воздвигавшее все на песке.
«Ибо истинной страсти присуща невероятная цепкость, — говорится в «Котомке пилигрима», — она скорее выстоит против сил небесных, против великого господнего воинства фактов, нежели откажется от задуманного; чтобы она сдалась сама, ее надо сокрушить, надо низвергнуть в бездну!»
Он знал, что Люси там нет, что ее увезли из этого дома.
Но упорство его, дошедшее до безумия желание не хотело с этим мириться, боролось, побеждало, вызывало из тьмы ее тень, и действительность становилась такой, какою он хотел ее видеть.
Несчастный юноша! Великое воинство наступало на него сомкнутым строем.
Много раз он призывал ее шепотом, а один раз вместо шепота из груди его вырвался крик.
Он не слышал ни скрипа открывавшейся двери, ни шума шагов на посыпанной гравием аллее.
Он перегнулся через шею непокорной Кассандры и стал пристально вглядываться в окно, когда из темноты до него донесся голос:
— Это вы, молодой человек? Мастер Феверел?
Ричард был выведен из охватившего его оцепенения.
— Мистер Блейз! — воскликнул он, по голосу узнав фермера.
— Добрый вечер, сэр, — ответил Блейз.
— Вас-то мне было не узнать, а вот кобылу узнал сразу.
Темь-то какая!
Не заглянете ли, мастер Феверел? Моросит уже, и, видать, ноченька-то будет ненастная.
Ричард спешился.
Фермер позвал слугу придержать Кассандру и провел гостя в дом.
Стоило только Ричарду переступить порог, как чары рассеялись.
Во всех комнатах и коридорах меж ними царила мертвая тишина, и все говорило о том, что ее здесь нет.
Стены, которых он касался, когда проходил, были створками опустевшей раковины.
С тех пор как они начали встречаться, он ни разу не заходил в этот дом, и вот сейчас — какая странная сладость и какая безмерная мука!
Сын хозяина Том сидел в большой комнате и, склонившись над старинною книгой, жадно рассматривал летние моды на тот год еще, когда мать его была девочкой Том Блейз пристально вглядывался в лица красавиц тех времен.
С недавних пор женщины возымели власть и над ним.
— Вот оно что, Том! — нараспев произнес фермер, открыв дверь. — Вот чем мы занимаемся! Опять ты за эту дурь взялся!
На что тебе сдались эти моды, хотел бы я знать?
Кончай с ними, ступай, погляди за кобылой мастера Феверела.
Только дурь себе в голову вбиваешь.
Иначе и не скажешь!
Кривляки-то какие!
Фермер расхохотался, упрятал свои жирные бока в кресло и пригласил гостя последовать его примеру.
— Хорошо еще, что они на женщин похожи, — продолжал он, удобно усаживаясь в кресле и хлопнув себя по колену.
— Пускай себе делают, что хотят, только по-осиному талии не ужимают.
Мне подавай женщину такой, какой ее господь сотворил! Верно ведь, молодой человек?
— Вам, как видно, здесь очень одиноко, — сказал Ричард, оглядывая стены и потолок.
— Одиноко? — переспросил фермер.
— Да уж, что есть, то есть. Так уж все получилось. У меня моя трубка, а у Тома — эта вот дурь.
Он сидит на одном конце стола, а я — на другом.
Он зевает, а я глазею.
Малость одиноки.
Только это — к лучшему!