«Том, Том!
Подумай, я ее завтра увижу!»
Ехать мокрым было неприятно, и Том вновь и вновь возвращался к своим намекам, на что господин его отвечал всякий раз все тем же безумным выкриком, и сжимал ему руку, и в довершение всего еще изо всех сил ее тряс.
Когда они проходили мимо главной гостиницы этого городка, Том уже без обиняков заявил, что надо бы выпить бренди.
— Нет! — вскричал Ричард. — Нельзя терять ни минуты! — Не успел он произнести этих слов, как зашатался и упал прямо на Тома, успев только пробормотать, что у него кружится голова и что нельзя терять ни минуты.
Том поднял его на руки и внес в гостиницу.
Хозяин и хозяйка тут же предложили им бренди, лекарство, которым лечили здесь все недуги, и насильно влили его в рот едва дышавшему Ричарду, что, правда, оживило его, но лишь настолько, что, крикнув:
«Звонок уже, мы опоздаем», он без чувств упал на диван.
Возбужденность его и полное изнеможение сделали свое дело.
Юноша дал себя раздеть и уложить в кровать, и лежал теперь, позабыв обо всем на свете, даже о своей любви; точно затонувший ствол, который время выбросило на поверхность воды.
Там-то и обнаружил его отец.
Испытал ли ученый гуманист раскаяние?
Он предвидел такого рода кризис, перелом в том недуге, жертвою которого сделался его сын, когда тело ослабевает и духу бывает дано совладать с ним и этот недуг победить; он прекрасно знал, что не дух тут виной.
К тому же увидеть сына и увезти его домой само по себе уже было для него известным успокоением после всей поднятой Бенсоном тревоги.
— Запомните, — сказал он, обращаясь к леди Блендиш, — когда он поправится, она ему будет уже не нужна.
Услыхав о том, что Ричарда настигли, она сразу же отправилась в Беллингем вместе с ним.
— До чего же вы умеете быть жестоким! — воскликнула она, стараясь подавить волновавшие ее предчувствия.
Она настаивала, чтобы мальчику вернули его игрушку или, во всяком случае, обещали вернуть, только бы это помогло ему поправиться и снова расцвесть.
— Позаботьтесь о нем, — просила она, — сделайте все, чтобы ему стало лучше!
Отцу, который так горячо его любил, было тягостно на него смотреть.
Юноша лежал на гостиничной кровати, простертый, неподвижный; щеки его пылали в лихорадке, глаза никого не узнавали.
Привезенный из Лоберна старый Доктор Клиффорд, которому было поручено лечить больного, покачивая головой, поджимая губы и припоминая старые истины, обещал, что сделает все, что только в состоянии сделать в подобных случаях медицина.
Старый доктор признал: натура у Ричарда очень здоровая и организм его откликается на все назначения, как фортепьяно на прикосновение рук музыканта.
— Но, — добавил он, принимая участие в семейном совете, ибо сэр Остин посвятил его в обстоятельства дела, — лекарства не очень-то в таких случаях помогают.
Перемена обстановки!
Вот что ему сейчас нужно, и чем скорее, тем лучше.
Развлечения!
Надо, чтобы он повидал свет и узнал, что такое он сам.
— Я хорошо понимаю, — добавил он, — что все это пустые слова.
— Напротив, — возразил сэр Остин, — я совершенно с вами согласен.
По свету он поездит, и сейчас для этого самое время.
— Знаете, доктор, мы ведь погружаем его в Стикс,— заметил Адриен.
— Скажите, доктор, а бывали в вашей практике такие случаи? — спросила леди Блендиш.
— Ни разу, сударыня, — ответил доктор Клиффорд, — в этих местах такого не сыщешь.
Деревенские жители мыслят здраво.
— Но ведь люди же умирали от любви, и в деревнях тоже, не правда ли, доктор?
Такого доктору Клиффорду не доводилось встречать.
— Мужчины или женщины? — осведомился баронет.
Леди Блендиш полагала, что чаще всего это были женщины.
— Спросите доктора, были ли это здравомыслящие женщины, — сказал баронет.
— Нет, вы оба видите все в искаженном свете.
В мире есть существа высокообразованные и — бесчувственные скоты.
Однако из вас двоих ближе к истине все-таки доктор.
Если у человека здоровая натура, то ему ничто не грозит.
Если бы он еще принял во внимание особенности организма, он был бы во всем прав.
Чувствовать, но не впадать в крайности — вот главное.
— Коль я с любимой не в ладу, Я к первой встречной подойду,—
напевал Адриен народную балладу.
ГЛАВА XXIV
О весенней примуле, а также об осенней Когда подопытный юноша снова ощутил движение времени, валы которого неуклонно катили его вперед, он был у себя в комнате в Рейнеме.