— Поглядите на него, — сказала леди Блендиш.
— У него такой вид, как будто ему ни до чего нет дела, даже до этого чудесного утра.
— Или до шуток Адриена, — добавил баронет.
Видно было, что Адриен всячески старается рассмешить или разозлить своих спутников; он наклонялся то к одному, то к другому и что-то изрекал.
С Ричардом он обращался как с неким новым орудием разрушения, которое вот-вот начнет крушить все направо и налево в спящей столице; с Гиппиасом же — как с находящейся в интересном положении женщиной, и он так веселился, стараясь представить себе, как эта пара будет путешествовать вместе и какие беды с ними стрясутся, что само молчание, которым они оба встречали его шутки, расценивал как нанесенную ему обиду.
За годы своей скучной жизни в Рейнеме мудрый юноша приобрел немало черт заправского шутника.
— Ну еще бы, весна ведь! Весна! — вскричал он, когда в знак презрения к его остротам спутники его обменивались через его голову ничего не значащими замечаниями о чудесной погоде.
— Обоих вас, как видно, до чрезвычайности волнует то, чем заняты сейчас горлицы, грачи и галки.
Не лучше ли вам подумать о чем-нибудь другом?
Ветер ревет, Петел поет, А на опушке Гиппи сопит, Ричи кипит, Кукуй, кукушка!
— Старинная пастушеская песенка! Почему бы тебе не написать сонета в честь весны, Ричи?
Как соблазнительны, например, заросли спаржи, да и земляника тоже.
Есть чем полакомиться твоему Пегасу.
О каких же ягодах ты, помнится, написал стихи? Любовные стихи, обращенные к каким-то ягодам — чернике, голубике, бруснике!
Славные стишки, такие пылкие.
Губы, глаза, грудь, ноги… Ноги?
Про ноги-то ты, должно быть, позабыл.
Ни ног у нее, ни носа.
Это все в духе нынешней поэзии.
Остается думать, что свои образы красавиц ты создаешь для людей целомудренных –
«О, вместе с лютней я 6 к ней прильнул!» —
и неспособен оскорбить ничьей нравственности.
Неплохо ты себя изобразил в этих вот стихах, мой милый: Как серна горная, она Проскачет по холмам.
Но в качестве беспристрастного критика я позволю себе спросить тебя: можно ли считать это сравнение правильным, если ты начисто лишаешь ее ног?
Сходи-ка в балет, и ты увидишь, до какой степени неправильны твои представления о женщинах, Ричард.
Это замечательное зрелище, которое наши почтенные предки вывезли из Галлии в назидание нашим простодушным юношам, просветит тебя и поразит.
Знай, что, читая «Котомку пилигрима», я вынес самые превратные представления о них и все принимал на веру, пока меня не свезли в балет и я не понял, что они, в общем-то, очень похожи на нас, мужчин, — и с тех пор они перестали меня волновать.
Все таинственное для человека молодого крайне опасно, дитя мое!
Таинственность — это грозное оружие в руках женщин, помни об этом, проходящий испытание Ричард!
Мне известно, что ты изучил анатомию, однако нет никакой возможности убедить тебя, что за рисунками в анатомическом атласе скрывается плоть и кровь.
Тебе этого не понять.
Ты что, собираешься печатать свои стихи, когда приедешь в столицу?
Лучше только не издавай ничего под своим именем.
Ставить свое имя на томике стихов — все равно что ставить его на пилюлях.
— Я пришлю тебе эти стихи, как только их напечатают, Адриен, — промолвил Ричард.
— Поглядите-ка на этого старого дрозда, дядя.
— И правда! — пробормотал Гиппиас, отрываясь от привычного предмета своих размышлений и пытаясь отнестись к увиденной птице с интересом. — Хорош!
— До чего же он смешно верещит перед тем как взлететь!
Будто июльские соловьи.
Помните, я вам как-то рассказывал про дрозда, у которого пристрелили подругу. Он все прилетал и пел, сидя на дереве против окна тетушки Бейквел, у которой жила дроздиха.
Третьего дня какой-то негодяй его пришиб, и тетушка Бейквел говорит, что с тех пор дроздиха умолкла.
— Удивительное дело! — рассеянно пробормотал Гиппиас.
— Помню я ведь эти стихи.
— Но к чему же все свелось? — вмешался разъяренный Адриен.
— Где же награда за эту верность?
Средь птиц, что утром запоют, Дрозда чернее нет. В свою добычу верит плут, В свое перо поэт.
К чему все свелось? Разве что к тому, что все забава для поэта!
Разумеется, перед нами высокий пример верности его подруги, которая целых три дня не издает ни единого звука, оплакивая убитого.
По-моему, это-то и привлекает Ричи.
— Пусть будет по-твоему, милый Адриен, — отвечает Ричард и показывает дяде распускающиеся почки лиственницы, в то время как они едут по молодому зеленеющему лесу.