Наследник Рейнема все это время небрежно, почти вынужденно слушал происходивший у него под боком разговор, в котором простой работник и бродячий жестянщик судили и рядили, обсуждая один из вековечных вопросов, касавшихся существования высшей силы и того, как она влияет на наши мирские дела.
И вот он вскочил и, пробравшись сквозь кусты шиповника, спросил у одного из них, как им ближе всего дойти до Берсли.
Жестянщик между тем под своим рыжим зонтом уже заварил чай.
Он вытащил краюху хлеба, на которую сразу же жадными глазами воззрился Риптон.
Пахарь разъяснил, что до Берсли отсюда добрых три мили, а от Берсли до Лоберна еще добрых миль восемь.
— Хочешь полкроны за хлеб, любезный?
— Цена неплохая, — ответил жестянщик, — что ты на это скажешь, сударыня моя?
В ответ кошка вся изогнулась и зашипела на собаку.
Ему выложили полкроны, и Риптон, который как раз к этому времени успел выбраться из шиповника, весь в колючках, как еж, схватил хлеб.
— Барчуки, видать, здорово проголодались, — сказал жестянщик товарищу.
— Пойдем-ка и мы с тобой в Берсли, там и потолкуем за кружкой пива.
Пахарь не стал возражать, и вскоре оба они уже шагали следом за мальчиками по дороге в Берсли, меж тем как на западе пожелтевший кустарник озарился пробившейся алою полосой.
ГЛАВА IV Поджог
Пропавших мальчиков принялись искать по всем окрестностям Рейнема, и сэр Остин не на шутку встревожился.
Никто их нигде не видел, кроме Остина Вентворта и мистера Мортона.
Баронет выслушал рассказ обоих о том, как приятели пустились бежать, когда те их окликнули, и истолковал поступок сына как неповиновение и бунт.
За обедом он пил здоровье юного наследника Рейнема в зловещем молчании.
Адриен Харли поднялся, чтобы провозгласить тост.
Речь его была исполнена блеска.
Произнося ее, он воодушевился и, следуя примеру Цицерона, кончил тем, что стал обращаться к неодушевленным предметам как к живым существам, призывая салфетку Ричарда и его опустевший стул уподобиться его отцу и не посрамить достоинства и чести рода Феверелов.
Остину Вентворту, которому после смерти отца-солдата надлежало заступить его место и поддержать тост, после всех красноречивых излияний оставалось только молчать.
Однако тех слов благодарности, которые должен был произнести в ответ юный Ричард, на этот раз не последовало.
Красноречие Адриена оживило салфетку и стул всего лишь на несколько мгновений.
Общество высокоуважаемых друзей и всех теток и дядей и дальних родичей радо было поскорее встать из-за обеденного стола и развлечься музыкой и чаем.
Сэр Остин всячески старался быть радушным хозяином и приглашал гостей потанцевать.
Если бы он пригласил их посмеяться, они бы столь же покорно приняли его приглашение.
— Как это все грустно! — сказала миссис Дорайя Фори, обращаясь к лобернскому викарию, в то время как сей по уши влюбленный в нее ходячий манекен увивался возле нее, стараясь в то же время сохранить присущую его профессии чопорность.
— Человеку, не испытавшему страданий, трудно бывает пойти на уступки, — ответил согретый ее сиянием викарий.
— Ах, вы так добры! — воскликнул предмет его обожания.
— Взгляните на мою Клару.
В день рождения своего кузена она не станет танцевать ни с кем другим.
Что же нам делать, чтобы хоть немного развеселить гостей?
— Увы, сударыня, то, что вы делаете для одного, невозможно делать для всех, — вздохнул викарий и, о чем бы она не заводила речь, шелковыми нитями своих словес стремился привлечь внимание миссис Фори к своей влюбленной душе.
Он был единственным из гостей, кому сейчас было радостно в этом доме.
У всех прочих были вполне определенные виды на юного наследника.
Леди Эттенбери из Лонгфорд-Хауса привезла с собой диковину собственного изготовления — леди Джулиану Джей: она намеревалась представить ему сию девицу, ибо полагала, что юный Феверел уже достиг возраста, когда он может оценить ее черные глаза и очаровательный ротик и даже затосковать по ним.
Леди Джулиану в этот вечер развлекал щеголь Пепуорт, и по этому случаю матери приходилось выслушивать любезности сэра Майлза, который без умолку толковал о земельных угодьях и о паровых машинах, пока ей наконец не сделалось от этого дурно. Тогда она прибегла к резкости, чтобы себя от него защитить.
Прелестная вдовушка, леди Блендиш сидела в стороне в обществе Адриена и наслаждалась его язвительными замечаниями по поводу того или иного из гостей.
К десяти часам вечера это убогое торжество закончилось, и комнаты погрузились во мрак, столь же беспросветный, сколь и чаяния касательно того, как сложится будущее наследника Рейнема, на что не раз намекали разочарованные и пришедшие в уныние гости.
Маленькая Клара поцеловала мать, присела перед не отходившим от той викарием и отправилась спать, как и подобает благовоспитанной девочке.
Но едва только уложившая ее горничная вышла из комнаты, как Клара поднялась и осторожно оделась.
Она всегда считалась послушною дочерью.
Ей позволяли еще полчаса не гасить свечу, чтобы ей не было страшно одной в темноте.
И вот она взяла эту свечу и на цыпочках подкралась к комнате Ричарда.
Комната была пуста.
Тогда она сделала еще шаг в комнату.
Но вдруг услыхала шуршание штор и поспешила вернуться к себе.
Не то чтобы она испугалась; просто, понимая, что совершает нечто недозволенное, она не хотела, чтобы кто-нибудь ее застал за этим занятием.
Немного погодя она уже снова пробиралась по коридору.
Ричард вел себя с этой маленькой леди пренебрежительно, обидел ее, и ей непременно надо было спросить его, не раскаивается ли он в своем поведении; спрашивать его, почему он не дал ей поцеловать себя по случаю дня своего рождения, она не будет: уж если он не помнит об этом сам, то мисс Клара ни за что не станет ему напоминать, но сегодня вечером у него еще есть последняя возможность с ней помириться.