Взгляните на эти стада на лугах!
И как все линии погружаются вдруг вниз и всплывают снова!
Ей нужен тот, кто сердцем цельным Любить умеет безраздельно!
И вот сквозь пошлость и тщету Он снова ищет Деву ту.
И больше его не будит Утренняя звезда! — Ну, разумеется, если он поднимается с постели раньше, чем она успеет взойти! — воскликнул Гиппиас.
— Стихи у тебя неплохие получаются.
Но держался бы ты уж лучше прозы.
Стихи — это Латунная Дева.
Что-то не верится мне, чтобы сочинительство вообще могло быть полезно для желудка.
Боюсь, что я испортил его себе именно тем, что стал сочинять.
— Ничего не надо бояться, дядя! — смеясь сказал Ричард.
— Мы будем с вами каждый день кататься верхом по парку — для аппетита.
Вы, и я, и Золотая Дева.
Помните стихотворение Сендо?
С утра она в парке и на коне, А по бокам — кавалеры. И темные локоны нет да нет Блеснут из-под шляпы серой. В чертах — покоя, величья лед. Ни тени гордыни нет в них; Простолюдины все у ворот; Хлыщи наставят лорнеты.
Так вздыхайте ж, томитесь, задумав одно: Проломить неприступную стену ту; Здесь блаженство сие никому не дано, Кроме сердца самозабвенного.
Сендо ведь был когда-то другом моего отца, не правда ли?
Кажется, они потом поссорились.
Он понимает в чувствах.
Послушайте, что говорит у него
«Смиренный Влюбленный»: Мадам, вам хочется, чтоб души Разъединил нам льда нарост. Но сердце в вас великодушней: Над пропастью взлетает мост!
На этот раз уже смеялся Гиппиас; это был мрачный смех. Так мужчины умеют смеяться над ничего не значащими словами.
— «Сердце в вас великодушней», — иронически повторил он.
— А что это еще за «льда нарост»?
Никогда я такого не видывал.
Не спорю, он рифмуется со словом «мост».
Но довольно тебе превозносить так свое восхищение этой особой, Ричард.
Отец твой поговорит о ней с тобою, когда найдет нужным.
— Да, помнится, они поссорились, — продолжал Ричард.
— Какая жалость! — и он снова повторил полюбившееся ему
«Но сердце в вас великодушней!»
Разговор их был прерван вошедшими на станции пассажирами.
Ричард с явным удовольствием разглядывал их лица.
Все они ему нравились.
Все человечество припадало теперь к его ногам и ногам Золотой Девы, а так как он не мог высказать перед окружающими всего, что было у него на душе, он выглядывал в окна и наслаждался проносившимся перед ним и непрерывно изменявшим свой облик пейзажем, мечтая осчастливить всеми радостями, какие только есть на свете, своего друга Риптона и погружаясь в смутное раздумье об удивительных деяниях, которые он должен совершить в жизни, и о беззаветном служении людям, которому он себя посвятит.
В самом разгаре мечтания эти были прерваны — поезд прибыл в Лондон.
Том Бейквел стоял у дверей вагона.
Ричарду достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять, что тот должен сказать ему нечто весьма важное, и он приготовился его выслушать.
Том отвел своего господина в сторону и, прыская со смеху, заговорил:
— Подумайте только, сэр, что творится на свете! — воскликнул он.
— Этот увалень Том решил пощеголять! А сам что вол, шагу как надо ступить не может.
Приехал он встретить кое-кого на другом вокзале, а сам знать не знает ни как туда попасть, ни вообще, какой ему вокзал нужен.
Нет, вы только поглядите на него, мастер Ричард!
Вон он идет.
У Тома Блейза был такой вид, будто на шляпу ему взгромоздился весь Лондон.
— За кем же это он сюда приехал? — спросил Ричард.
— А вы что, не знаете разве, сэр?
Не любите вы, когда я при вас ее называю, — пробормотал его слуга, стараясь, чтобы его поняли.
— Так это за нею, Том?
— За мисс Люси, сэр.