— И после этого признания вы можете колебаться хотя бы минуту?! воскликнул Джонс.
— Рассудите, однако, друг мой, — отвечал Найтингейл, — я знаю, вы человек чести и никому не посоветуете поступать противно ее правилам. Даже если бы не было других препятствий, могу ли я с честью вступить в брак после этой огласки ее позора?
— Несомненно! Этого даже требует от вас истинная честь, которая есть та же доброта.
Раз у вас есть на этот счет колебания, давайте разберем вопрос повнимательнее.
Разве совместимо с честью обмануть ложными уверениями молодую женщину и ее семейство и таким способом предательски похитить у нее невинность?
Разве совместимо с честью сознательно, умышленно и даже коварно погубить человека?
Разве совместимо с честью лишить девушку доброго имени, спокойствия и, вероятно, самой жизни, зная, что она существо кроткое, беспомощное и беззащитное, что она любит вас, только вами и дышит, готова умереть за вас, что она слепо поверила вашим обещаниям и принесла в жертву своему доверию все самое для себя дорогое.
Разве может честь хоть на минуту примириться с такими предположениями?
— Здравый смысл служит порукой правильности ваших слов, — отвечал Найтингейл, — но вы хорошо знаете, что свет смотрит на вещи совершенно иначе: если я женюсь на шлюхе, хотя бы на своей собственной, мне стыдно будет показаться на глаза людям.
— Скажите лучше, как вам не стыдно, мистер Найтингейл, называть ее таким нехорошим словом? — возразил Джонс. — С той минуты, как вы обещали жениться на ней, она сделалась вашей женой, и если согрешила, то больше против благоразумия, чем против нравственности.
И что такое свет, которому вам стыдно будет показаться на глаза, как не скопище подлецов, глупцов и развратников?
Простите, если я скажу, что стыд этот проистекает из ложной скромности, сопровождающей, как тень, ложную честь… Но я твердо уверен, что всякий здравомыслящий и добрый человек похвалит и одобрит ваш брак.
Но положим, все вас осудят, — разве, друг мой, не оправдает вас ваше собственное сердце?
Разве горячее, восторженное чувство, испытываемое нами при совершении честного, благородного, великодушного, милосердного поступка, не доставляет душе более высокого наслаждения; чем незаслуженная похвала миллионов?
Сопоставьте мысленно последствия вашего отказа и согласия жениться.
Представьте себе бедную, несчастную, доверчивую девушку, умирающую на руках измученной матери.
Прислушайтесь, как в предсмертной агонии шепчет она ваше имя, как сокрушается, не произнося ни одного упрека по поводу жестокого поступка, приведшего ее к гибели.
Вообразите положение матери, обезумевшей от горя и, может быть, даже неспособной перенести потерю любимой дочери.
Вообразите ее сестренку, оставшуюся беспомощной сиротой, и, запечатлев в уме все эти образы; вспомните, что вы — вы сами причина катастрофы, постигшей это несчастное, беззащитное, но заслуживающее всяческого уважения семейство.
С другой стороны, представьте, что вы их избавляете от всех этих бедствий.
Подумайте, с какой радостью, с каким восторгом бросится эта милая девушка в ваши объятия, какой румянец заиграет опять на побледневших щеках, как загорятся потухшие взоры, как учащенно забьется измученное сердце!
Вообразите ликование матери, всеобщую радость.
Подумайте только: один ваш поступок осчастливит целое семейство.
Сопоставьте обе эти картины — и я, право, жестоко ошибся в моем друге, если он будет долго колебаться: погубить ли ему безвозвратно этих несчастных, или же одним великодушным, благородным поступком исторгнуть их из бездны горя и отчаяния и поднять на вершину доступного человеку счастья.
Присоедините сюда еще один довод: что этого требует от вас долг, что бедствия, от которых вы избавите несчастное семейство, сами же вы по собственной воле навлекли на него.
— Ах, друг мой, вовсе не нужно столько красноречия, чтобы заставить меня это почувствовать! — воскликнул Найтингейл.
— Мне от души жаль бедную Нанси, и чего бы только я не дал, чтобы между нами никогда не было близких отношений.
Поверьте, мне стоило огромной борьбы написать жестокое письмо, наделавшее столько бед в несчастной семье.
Если бы все зависело от меня, я женился бы на пей хоть завтра, — ей-богу, женился бы! Но вы легко поймете, что добиться на это согласия у моего отца — вещь невозможная, тем более что он уже отыскал для меня другую невесту и завтра же мне приказано быть у нее.
— Я не имею чести знать вашего отца. — сказал Джонс, — но, положим, его удастся уговорить, — сами-то вы согласитесь прибегнуть к единственному средству спасти этих несчастных?
— О, с такой же охотой, как если бы речь шла о моем собственном счастье, — отвечал Найтингейл, — потому что я не найду его ни с одной женщиной, кроме Нанси!.. Ах, друг мой, если бы вы знали, что я перечувствовал за эти двенадцать часов из-за моей бедняжки, вы, наверное, пожалели бы не одну только ее.
Любовь влечет меня только к ней; а если у меня и были кое-какие сомнения, продиктованные ложно понятой честью, то вы их совершенно рассеяли. Ах, если мне удастся добиться согласия у отца, счастье мое и моей Нанси будет полным!
— В таком случае я берусь его уговорить. — сказал Джоне.
— Только вы, пожалуйста, на меня не сердитесь, в каком бы свете ни представил я ему это дело. Вес равно ведь вы его долго не могли бы от него скрыть: такие вещи, когда они выходят наружу. — как это, к несчастью, уже случилось, разглашаются с молниеносной быстротой.
Кроме того, стрясись тут беда, — чего я серьезно опасаюсь, если немедленно не будут приняты меры. — о вас пойдут звонить по городу такое, что и отцу вашему обидно будет, если в нем есть сколько-нибудь чувства.
Так скажите мне, где я могу найти его, и я, не теряя ни минуты, иду к нему, а вы тем временем совершите благородный поступок — посетите Нанси.
Вы убедитесь, что я ни капельки не преувеличил, рисуя вам картину отчаяния этого семейства.
Найтингейл немедленно согласился на предложение Джонса. Он сообщил ому адрес отца, а также адрес кофейни, где всего вероятнее можно было застать его, потом минуту поколебался и сказал:
— Вы затеваете невозможное, дорогой Том.
Если бы вы знали моего отца, вам никогда не пришло бы в голову добиваться у него согласия… Постойте, разве такой вот способ… предположим, вы ему скажете, что я уже женился, может быть, он легче примирится с совершившимся фактом. Честное слово, слова ваши так меня тронули и я так страстно люблю свою Нанси, что сам желал бы быть уже женатым, невзирая ни на какие последствия.
Джонс горячо одобрил мысль Найтингейла и обещал воспользоваться ею.
На этом они расстались: Найтингейл пошел к Нанси, а Джонс к отцу своего приятеля.
Глава VIII
Что произошло между Джонсом и мистером Найтингейлом-старшим. Появление лица, о котором еще не было упомянуто в настоящей истории
Вопреки мнению римского сатирика, отрицающего божественность Фортуны, и такому же мнению Сенеки, Цицерон, который был, я думаю, умнее их обоих, держится прямо противоположного взгляда. И точно, в жизни бывают такие странные и необъяснимые случаи, что для создания их требуются некое сверхчеловеческое искусство и прозорливость.
Случай такого рода произошел теперь с Джонсом: он застал мистера Найтингейла-старшего в столь критическую минуту, что другой такой не могла бы придумать Фортуна, если даже она действительно достойна поклонения, воздававшегося ей в Риме.
Словом, Найтингейл и отец молодой женщины, которую старик прочил в жены своему сыну, перед этим несколько часов подряд жарко торговались насчет предстоящей женитьбы; последний только что ушел, оставив первого в сладком убеждении, что ему удалось одержать верх в долгом споре, в котором оба родителя старались перехитрить друг друга, и оба, как нередко бывает в таких случаях, расстались очень довольные собой, потому что каждый считал себя победителем.
Джентльмен, к которому явился мистер Джонс, был, как говорится, человеком, знающим свет, то есть человеком, который ведет себя на этом свете так, словно он вполне убежден, что другого света нет, и потому берет от жизни все, что только можно.
В молодости он занимался торговлей, но, приобретя значительное состояние, отказался от этого занятия, или, говоря точнее, сменил торговлю товарами на торговлю деньгами; в последних у него никогда недостатка не было, и он умел пристраивать их очень выгодно, пользуясь затруднительным положением как частных лиц, так и общественных учреждений.
Он настолько поглощен был денежными оборотами, что сомнительно даже, существовало ли для него на свете еще что-нибудь, кроме денег; во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что, кроме них, ничто не имело для него действительной ценности.