Когда я явился туда — господи, чего только я не услышал от адвокатов!
Один из них наговорил про меня судье кучу отвратительной лжи: сказал, будто я постоянно гоняю своих свиней в чужие сады. и много другого вздора, а заключил свою речь выражением надежды, что наконец я угодил со своими свиньями куда следует.
Поверить ему, так выходило, что я первый свипоторговец в Англии, а у меня всего-то был один несчастный поросенок.
Словом…
— Пожалуйста, не так подробно, — снова прервал его Олверти. — Вы еще ни слова не сказали о своем сыне.
— О, прошло много лет, прежде чем я увидел моего сына, как вы изволите его называть… После этого я переселился в Ирландию и завел школу в Корке (надо сказать, что эта тяжба снова разорила меня, и я семь лет просидел в тюрьме в Винчестере). — Хорошо, — сказал Олверти, — пропустите все до вашего возвращения в Англию. — Вернулся я только полгода назад и сначала пробыл некоторое время в Бристоле, но, не найдя там работы и услышав, что в одном местечке по дороге в Глостер умер цирюльник, отправился туда, а месяца через два встретился там с мистером Джонсом.
Потом он подробно рассказал Олверти об их встрече и обо всем, что случилось с тех пор, насколько мог припомнить, обильно уснащая рассказ спой панегириками Джонсу и не забывая отметить, с какой любовью и почтением молодой человек всегда отзывался об Олверти.
Заключил он словами:
— Вот и все, сэр; я рассказал вам чистую правду.
После чего торжественно побожился, что он такой же отец Джонса, как римский папа, и призывал на свою голову все проклятия, если сказал неправду.
— Не знаю, что мне и думать! — произнес Олверти.
— Зачем вы так упорно отрицаете факт, в котором, по-моему, вам выгоднее было бы сознаться?
— Хорошо, сэр, — отвечал Партридж (больше он не мог выдержать), — если вы мне не верите, то скоро получите другие доказательства.
Дай бог, чтобы вы ошиблись в матери этого молодого человека, как ошибаетесь в его отце. И на вопрос Олверти, что он хочет этим сказать, Партридж с выражением ужаса на лице и в голосе рассказал ему всю историю, которую только что перед этим так усердно просил миссис Миллер никому не передавать.
Олверти был потрясен этим открытием не меньше самого Партриджа.
— Праведный боже! — воскликнул сквайр. — В какие ужасные бедствия вовлекают людей пороки и невоздержание!
Как сильно подчас расходятся с нашими намерениями последствия дурных поступков!
Только что произнес он эти слова, как в комнату поспешно и без доклада вошла миссис Вотерс.
При виде ее Партридж воскликнул:
— Вот она сама, сэр!
Вот несчастная мать Джонса!
Я уверен, она оправдает меня перед вашей милостью.
Пожалуйста, сударыня…
Миссис Вотерс, не обращая никакого внимания на слова Партриджа и почти не замечая его самого, подошла прямо к мистеру Олверти.
— Я так давно не имела чести видеть вас, сэр, что вы, вероятно, меня не узнаете.
— Действительно, — отвечал Олверти, — вы так сильно изменились во многих отношениях, что, если бы вот этот человек не сказал мне, кто вы, я бы не сразу вас узнал.
У вас есть, сударыня, какое-нибудь личное дело ко мне?
Олверти сказал это очень сдержанно: как легко поймет читатель, он был не слишком доволен поведением этой дамы, — ни то, что он слышал о ней прежде, ни теперешнее сообщение Партриджа не могли расположить его к ней.
— Да, сэр, — ответила миссис Вотерс, — у меня к вам сугубо личное дело, и притом такое, о котором я могу сказать вам только с глазу на глаз.
Поэтому попрошу вас выслушать меня наедине; смею уверить, я должна сообщить вам вещи чрезвычайно важные.
Партриджу приказано было выйти вон, но, прежде чем их покинуть, он попросил миссис Вотерс засвидетельствовать перед мистером Олверти его полную невиновность.
— Не беспокойтесь, сэр, — отвечала она, — я представлю на этот счет мистеру Олверти подробные объяснения.
Партридж удалился, и между мистером Олверти и миссис Вотерс произошел разговор, который мы сообщим в следующей главе.
ГЛАВА VII Продолжение нашей истории
Миссис Вотерс несколько минут хранила молчание, так что мистер Олверти не мог удержаться и сказал:
— С сожалением убеждаюсь, сударыня, на основании всего, что я слышал, что вы так дурно употребили…
— Мистер Олверти, — прервала его она, — я знаю, что у меня есть недостатки, но неблагодарность к вам не принадлежит к их числу.
Я никогда не забывала и не забуду вашей доброты, мной, признаюсь, так мало заслуженной; но сделайте одолжение, отложите ваши упреки: я пришла сообщить вам очень важные вещи касательно молодого человека, которого вы назвали Джонс — моей девичьей фамилией.
— Неужели я по неведению наказал невинного в лице человека, только что нас покинувшего?
Неужели не он — отец ребенка?
— Нет, не он, — отвечала миссис Вотерс.
— Благоволите припомнить, сэр, я сказала вам когда-то, что со временем вы все узнаете; теперь я сознаюсь в непростительной небрежности: я должна была открыть вам это раньше.
Я не знала, насколько это было необходимо.
— Продолжайте, продолжайте, сударыня, — сказал Олверти.
— Вы, наверно, помните, сэр, молодого человека по имени Самер?
— Прекрасно помню, — отвечал Олверти, — сын священника, очень образованного и достойного, к которому я питал самые дружеские чувства.
— Надо думать, сэр. Ведь вы, кажется, дали воспитание его сыну и содержали его в университете, откуда по окончании курса он и приехал к вам. Прекраснее этого человека, должно быть, никогда на свете не было — и любезный, и остроумный, и воспитанный, а о том, что красавец, и говорить нечего.
— Да, вы правы, — сказал Олверти, — жаль только, смерть унесла его так рано, бедняжку! Но я никогда не думал, что за ним водились такие грехи; вы, верно, хотите сказать, что он отец вашего ребенка?
— Нет, сэр, вы ошибаетесь, — отвечала миссис Вотерс.
— К чему же ведет все это предисловие?