Насчет этого письма я торжественно объявляю: вам сказали чистую правду.
И он с жаром заговорил об уверениях мистера Найтингейла в том, что всегда найдется предлог отступиться, если бы, вопреки их ожиданиям, леди согласилась принять его предложение; однако признался, что поступил очень неосторожно, дав ей в руки такое письмо, «за что, — сказал он, — я дорого поплатился, как видно по впечатлению, которое оно на вас произвело».
— Я думаю об этом письме, — отвечала Софья, — именно так, как вам желательно, и не могу думать иначе.
Мое поведение, кажется, ясно вам показывает, что я не придаю ему большого значения.
И все же, мистер Джонс, разве у меня нет других поводов на вас сердиться?
После всего, что произошло в Эптоне, так скоро завести интригу с другой женщиной, когда я думала, как вы уверяли, что сердце ваше переполнено любовью ко мне!
Какое странное поведение!
Могу ли я поверить в искренность любви, о которой вы мне столько твердили?
Да если бы я и поверила, что ожидает меня с человеком, способным быть настолько непостоянным?
— Ах, Софья, не сомневайтесь в искренности чистейшего чувства, какое когда-либо пылало в человеческом сердце!
Подумайте, дорогая, в каком я был ужасном положении, какое овладело мной отчаяние!
Если бы я мог, обожаемая Софья, льстить себя самой слабой надеждой, что мне когда-нибудь позволено будет броситься к вашим ногам, как бросаюсь я теперь, то никакая женщина в мире не в силах была бы пробудить во мне и тени сколько-нибудь предосудительных в нравственном отношении помыслов.
Быть неверным вам!
О Софья, если вы можете быть настолько добры, чтобы простить прошедшее, да не остановят «вашего милосердия опасения за будущее!
Никогда не было более искреннего раскаяния.
О, пусть примирит оно меня с небом — небом, заключенным в вашем сердце!
— Искреннее раскаяние, мистер Джонс, дает прощение грешнику, но его прощает судия, для которого открыты все наши помыслы.
А человека можно обмануть, и нет никакого верного средства избежать обмана.
Вы должны поэтому ожидать, что если раскаяние ваше побудит меня простить вас, то я потребую от вас убедительного доказательства вашей искренности.
— Требуйте любого доказательства, какое только в моей власти, — с жаром сказал Джонс.
— Время, только время, мистер Джонс, может убедить меня в том, что вы действительно раскаиваетесь и твердо решили отказаться от порочных привычек, за которые я бы вас возненавидела, если бы считала, что они укоренились в вашей натуре.
— Не считайте меня таким дурным!
На коленях прошу, умоляю вас оказать мне доверие, и всю свою жизнь я посвящу на то, чтобы его оправдать. — Посвятите хотя бы часть ее.
Кажется, я довольно ясно сказала, что не откажу вам в доверии, когда увижу, что вы его заслуживаете.
После всего случившегося, сэр, разве могу я полагаться на одни ваши слова?
— Хорошо, не верьте моим словам, — отвечал Джонс, — я располагаю более надежной порукой — залогом моей верности, — и он рассеет все ваши сомнения.
— Каким залогом? — спросила Софья с некоторым удивлением.
— Сейчас я покажу вам его, мой прелестный ангел, — сказал Джонс, беря Софью за руку и подводя ее к зеркалу.
— Вот он, взгляните на эту очаровательную фигуру, на это лицо, на этот стан, на эти глаза, в которых светится ум. Может ли обладатель этих сокровищ быть им неверным?
Нет, это невозможно, милая Софья; они навеки приковали бы самого Дориманта, самого лорда Рочестера.
Вы бы в этом не сомневались, если бы могли смотреть на себя чужими глазами.
Софья покраснела и не могла удержаться от улыбки, но потом опять нахмурила брови и сказала: — Если судить о будущем по прошедшему, то образ мой так же исчезнет из вашего сердца, когда я скроюсь с ваших глаз, как исчезает он в этом зеркале, когда я ухожу из комнаты.
— Клянусь небом, клянусь всем святым, он никогда не исчезнет из моего сердца!
Ваша женская деликатность не может понять мужской грубости и того, как мало участвует сердце в известного рода любви.
— Я никогда не выйду замуж за человека, — сказала Софья очень серьезно, — который не научится быть настолько деликатным, чтобы перестать чувствовать это различие.
— Я научусь, — отвечал Джонс, — я уже научился.
То мгновение, когда у меня появилась надежда, что Софья может стать моей женой, сразу этому научило; и с этого мгновения ни одна женщина, кроме вас, не способна возбудить во мне ни грубого желания, ни сердечного чувства.
— Справедливость этих слов покажет время.
Ваше положение, мистер Джонс, теперь изменилось, и, могу вас уверить, я этому очень рада.
Теперь у вас будет довольно случаев встречаться со мной и доказать мне, что и ваш образ мыслей тоже изменился.
— Вы ангел! — воскликнул Джонс. — Как мне отблагодарить вас за вашу доброту?
И вы говорите, что вас радует благополучная перемена в моей жизни… Поверьте же, сударыня, поверьте, что вы одна дали цену этому благополучию, поскольку я ему обязан надеждой… Ах, Софья, не откладывайте ее осуществления! Я буду беспрекословно вам повиноваться.
Не смею ничего вынуждать у вас больше, чем вы позволяете, но, умоляю вас, сократите срок испытания.
Скажите, когда могу я ожидать, что вы убедитесь в истине того, что, клянусь вам, есть святая истина?
— Согласившись пойти так далеко, я прошу вас, мистер Джонс, не вынуждать у меня никаких обещаний.
Убедительно прошу. — Ради бога, не смотрите на меня так сердито, дорогая Софья!
Я ничего у вас не вынуждаю, не смею вынуждать. Позвольте мне только еще раз просить вас назначить срок.
Будьте милосердны: любовь так нетерпелива. — Ну, может быть… год.
— Боже мой, Софья, вы назвали целую вечность! — Может быть, немного раньше, — отстаньте от меня.
Если ваша любовь ко мне такая, как я желаю, то, мне кажется, вы должны быть теперь довольны. — Доволен!