— Гонора!
Я погибла.
— Боже упаси! — сказала Гонора.
— Лучше б это письмо сгорело и я не передавала его вашей милости.
Я-то думала, оно порадует вашу милость, черт бы его побрал! Я бы и не притронулась к нему.
— Гонора, — сказала Софья, — ты добрая девушка, и нечего мне дольше скрывать от тебя мою слабость. Я отдала свое сердце человеку, который покинул меня.
— Неужели мистер Джонс такой предатель? — спросила горничная.
— В этом письме он навсегда со мной прощается, — сказала Софья.
— Он даже просит, чтобы я его забыла.
Мог бы он просить об этом, если бы любил меня?
Мог бы он даже подумать об этом?
Мог бы написать такие слова?
— Разумеется, нет, — отвечала Гонора. — И, верьте слову, если бы даже первый человек в Англии попросил, чтобы я забыла его, я поймала бы его на слове.
Вот еще невидаль!
Право, ваша милость делает ему слишком много чести, думая о нем, — ведь такая дама, как вы, может выбрать любого кавалера в стране.
И, верьте слову, если б у меня хватило дерзости подать мой убогий совет, так я бы указала вам на мистера Блай-фила: уж не говоря о том, что он происходит от честных родителей и будет одним из самых крупных помещиков в наших местах, он, верьте слову, по моему убогому мнению, и лицом краше и гораздо обходительнее; а кроме того, он и характером положительный, и уж никто из соседей ничего худого про него не скажет: не гоняется за замарашками, и ему не подбросят ничьего отродья.
Право же, забудьте мистера Джонса!
Благодарение богу, я сама не в такой крайности и не потерпела б, чтобы какой-нибудь молодчик попросил меня об этом дважды.
Да будь он раскрасавец, а если бы посмел такие оскорбительные слова сказать мне, я его после этого никогда бы на глаза к себе не пустила, пока есть другие молодые мужчины в Англии.
Ну, взять хотя бы, как я сказала, мистера Блайфила…
— Не произноси этого ненавистного имени, — прервала ее Софья.
— Что ж, сударыня, — продолжала Гонора, — если он не люб вашей милости, и без него есть много красавчиков, которые так и бросятся ухаживать за вашей милостью, взгляните только на них ласково.
Я думаю, нет такого скромного молодого джентльмена в нашем графстве, да и в соседнем, который не предложил бы вам свою руку сейчас же, стоит вам сделать вид, что он вам приглянулся.
— За кого ты меня принимаешь, — вспылила Софья, — что оскорбляешь мой слух такими гадостями?
Я ненавижу всех мужчин на свете!
— И правда, сударыня, — продолжала Гонора, — довольно-таки натерпелась от них ваша милость.
Сносить оскорбления от этого нищего, голоштанника без роду, без племени… — Придержи свой гадкий язык! — перебила ее Софья. — Как ты смеешь произносить так непочтительно его имя при мне?
Он меня оскорбил?
Нет, его бедное, измученное сердце страдало больше, когда он писал эти жестокие слова, чем мое, когда я читала их.
О, он — сама геройская доблесть и ангельская доброта!
Мне стыдно за свою слабость, что я порицала его за то, чем должна восхищаться.
Давая свой совет, он хочет только добра мне.
Ради моего счастья он приносит в жертву и себя и меня.
Боязнь погубить меня довела его до отчаяния.
— Очень рада слышать, что ваша милость об этом не забывает, — сказала Гонора. — И правда, это значило бы погубить себя — отдать сердце человеку, которого выгнали за порог и у которого нет гроша за душой.
— Выгнали за порог? — поспешно спросила Софья. — Что такое ты говоришь?
— Извольте знать, сударыня, что как только мой хозяин рассказал сквайру Олверти о том, что мистер Джонс осмелился ухаживать за вашей милостью, так сквайр велел раздеть его донага и выгнал вон из дому!
— Как! — воскликнула Софья.
— Это я, несчастная, окаянная, была причиной такого ужаса!
Выгнали вон голого!
Скорее, Гонора! Возьми все мои деньги, сними кольца с моих пальцев.
Вот мои часы. Отнеси ему все.
Ступай отыщи его сейчас же.
— Ради бога, сударыня, — взмолилась миссис Гонора, — если барин заметит пропажу этих вещей, так ведь меня притянет к ответу.
Заклинаю вашу милость не отдавать часов и драгоценностей!
К тому же денег, верно, за глаза будет довольно, а о них барин ничего не узнает.
— Так возьми же все до копейки, — сказала Софья, — разыщи его сейчас же и отдай ему.
Ступай же, ступай, не теряй ни минуты!
Миссис Гонора повиновалась и, встретив Черного Джорджа в сенях, вручила ему кошелек с шестнадцатью гинеями — всем богатством Софьи. Хотя отец не отказывал ей ни в чем, но собственная щедрость девушки мешала ей быть богатой.
Получив деньги, Черный Джордж отправился в кабачок, где находился Джонс; но дорогой ему пришла в голову мысль: не удержать ли и их?