Ей-богу, куда меньше хлопот с семейством какого-нибудь сквайра, с которого получишь за ночлег шиллингов сорок или пятьдесят, не считая за лошадей.
А ведь каждый такой офицеришка считает себя не хуже сквайра с годовым доходом в пятьсот фунтов!
Право, смешно смотреть, как солдаты увиваются вокруг них, приговаривая: «Ваше благородие, ваше благородие».
Благодарю покорно за такое «благородие», вся цена ему — шиллинг в день!
А уж как ругаются между собой, слушать страшно! Нет, не жди добра от таких дурных людей!
Вот и с вами один из них поступил так грубо.
Я наперед знала, как хорошо остальные будут сторожить его: все это одна шайка; и если б даже ваша жизнь была в опасности, — слава богу, вы поправились! — то таким негодяям это было бы нипочем: выпустили бы убийцу.
Господи, прости им! Вот уж ни за что на свете не взяла бы такого греха на душу.
Но, хоть вы, слава богу, и поправляетесь, на злодея все-таки найдется управа. Вы обратитесь к ходатаю Смолу: побожусь, что он его выживет из Англии, если только тот и сам не улепетнул; ведь такие молодцы сегодня здесь, а завтра — поминай как звали!
Надеюсь, однако, вперед вы будете поумнее и вернетесь к своим; бьюсь об заклад, все они в горе, что вы от них ушли; а если б еще знали, что случилось, — не дай бог!
Пусть уж лучше не знают… Полно, полно, мы понимаем, в чем дело!
Что за беда — не одна, так другая: у такого пригожего молодца недостатка в девицах не будет.
Будь я на вашем месте, так пусть хоть первая красавица была передо мной, ни за что не пошла бы в солдаты из-за нее… Да не краснейте так! (Джонс действительно покраснел.) А вы думали, сэр, что я ничего не знаю, ничего не слышала о мисс Софье? — Как?! — воскликнул Джонс, вскакивая со своего места. — Вы знаете мою Софью? — Знаю ли? Еще бы! — отвечала хозяйка. — Сколько раз ночевала она под этой кровлей. — С теткой, не правда ли? — спросил Джонс.
— Ну да, вот именно, — сказала хозяйка.
— Да, да, да, я прекрасно знаю старую даму.
Какая, однако, красавица мисс Софья, вот уже что правда, то правда. — Красавица! — воскликнул Джонс.
— О, небо!
Подобна ангельской ее краса.
В ней все небесное воплощено:
Любезность, чистота, правдивость,
И радость вечная, и вечная любовь.
Мог ли я воображать, что вы знаете мою Софью? — Да вам хоть бы вполовину знать ее так, как я знаю, — сказала хозяйка.
— Небось, дорого бы дали, чтобы посидеть у ее постели?
Ах, что за прелесть ее шейка!
Так вот, эта красавица лежала в той самой постели, где вы сейчас лежите. — Здесь?! — воскликнул Джонс. — Здесь лежала Софья? — Да, да, здесь, — отвечала хозяйка, — на этой самой постели, где, желаю, чтоб и сейчас она очутилась! да она и сама этого желала бы, уж будьте уверены, ведь она произносила при мне ваше имя. — Неужели? Она произносила имя бедного Джонса?
Нет, вы мне льстите, ни за что этому не поверю. — Ей-богу, произносила, клянусь спасением своей души! Пусть дьявол возьмет меня, если я сказала хоть одно слово неправды! Собственными ушами слышала, как она называла мистера Джонса; учтиво и скромно, не буду лгать, только я ясно видела, что думает она куда больше, чем говорит. — Дорогая хозяюшка! — воскликнул Джонс. — Если б вы знали, как я недостоин того, что она обо мне умает!
Она — сама ласка, сама любезность, сама до-рота!
Зачем я, несчастный, на свет родился, чтоб быть причиной хоть минутной тревоги ее нежного сердца?
Зачем надо мной тяготеет такое проклятие? Ведь я готов претерпеть все муки и все бедствия, какие только может придумать для человека самый злой демон, лишь бы только доставить ей какую-нибудь радость.
Пытка не была бы для меня пыткой, если бы только я знал, что она счастлива.
— Вот, можете себе представить, — подхватила хозяйка, — я сама тоже ей говорила, что вы любите ее верной любовью. — Но скажите, пожалуйста, сударыня, где и когда вы слышали обо мне? Ведь я никогда здесь не бывал и не помню, чтобы где-нибудь вас видел. — Да и не можете помнить, — отвечала хозяйка, — ведь вы были совсем крошкой, когда я держала вас на коленях в доме сквайра. — Как в доме сквайра? — удивился Джонс. — Так вы знаете и доброго, великодушного мистера Олверти? — Ну, понятно, внаю. Кто же в вашей стороне его не знает? — Слух о его доброте разнесся, верно, и дальше, — отвечал Джопс, — но одно только небо знает его вполне — знает всю его благость, которая берет свое начало в небесах и ниспослана на землю в пример и подражание нам, грешным.
Люди не способны понять его божественную доброту и недостойны ее, и меньше всех достоин ее я.
Я, вознесенный им на такую высоту, бедняк низкого происхождения, взятый им к себе в дом, усыновленный им и воспитанный, как родное дитя, — я посмел своими безрассудствами прогневать его, я навлек на себя его немилость!
Да, я наказан по заслугам и не буду настолько неблагодарен, чтобы считать это наказание несправедливым.
Да, я заслужил, чтобы меня выгнали вон.
Теперь, сударыня, я думаю, вы не будете порицать меня за то, что я пошел в солдаты, особенно при том богатстве, которое лежит у меня в кармане.
С этими словами он встряхнул своим кошельком, который показался хозяйке еще более тощим, чем был на самом деле.
Хозяйка, как говорится, упала с неба на землю при этом сообщении.
Она холодно отвечала, что, конечно, каждый сам лучше видит, как ему поступить в том или ином положении.
— Не, чу! — воскликнула она.
— Мне послышалось, будто кто-то зовет.
Сейчас, сейчас! Дьявол бы побрал всю нашу челядь: глухари какие-то!
Придется самой спуститься. Если хотите еще покушать, я вам пришлю служанку.
Сейчас!
И с этими словами хозяйка, не простившись, вылетела вон из комнаты. Люди низкого звания очень скупы насчет почтения; правда, они охотно отпускают его даром особам знатным, но никогда этого не делают по отношению к равным себе, не будучи вполне уверены, что им хорошо заплатят за труды.
ГЛАВА III,
в которой хирург второй раз появляется на сцене
Чтобы читатель не впал в заблуждение, вообразив, будто хозяйка знала больше, чем ей было известно на самом деле, и не удивился, откуда она столько знает, мы должны, прежде чем идти дальше, сказать ему, что из разговора с лейтенантом она узнала, что причиной ссоры было имя Софьи; что касается остальных ее сведений, то проницательный читатель и сам догадается из предыдущей сцены, откуда она их почерпнула.
Ко всем ее достоинствам примешивалось большое любопытство, и она никого не отпускала из дому, не разведав, сколько возможно, о его имени, семье и состоянии.
Как только она ушла, Джонс, позабыв осудить ее поведение, предался размышлениям на тему о том, что он лежит на той самой постели, где, как ему было сказано, лежала его дорогая Софья.