Вместе с матерью и малышом-братом, болезненным пятимесячным младенцем, он жил в подвале в одном из переулков вблизи улицы Трех жеребцов.
Не знаю, куда девался его отец.
Скорее всего, думается мне, он стал "вновь обращенным" и отправился в турне читать проповеди.
Мальчишка служил посыльным и зарабатывал шесть шиллингов в неделю, а мать шила штаны и в дни, когда у нее хватало сил, была в состоянии заработать десять пенсов или даже шиллинг.
К несчастью, бывали дни, когда четыре голые стены кружились перед ее глазами, гоняясь одна за другой, и она была так слаба, что свет свечи слабым пятнышком маячил где-то в отдалении; и это случалось настолько часто, что недельный бюджет семьи становился все мизерней.
Однажды вечером стены плясали вокруг все быстрее и быстрее, пока совсем не умчались в пляске, а свеча пробила потолок и превратилась в звезду, и женщина поняла, что настало время отложить в сторону шитье.
"Джим, - сказала она; она говорила очень тихо, и мальчику пришлось наклониться к ней, чтобы услышать ее, - в матраце ты найдешь несколько фунтов стерлингов.
Я уже давно скопила их.
Этого хватит, чтобы похоронить меня.
И ты, Джим, позаботишься о малыше.
Ты не допустишь, чтобы его забрали в приходский приют".
Джим обещал.
"Скажи: "И да поможет мне бог", Джим".
"И да поможет мне бог, мама".
И женщина, устроив свои земные дела, откинулась назад, готовая ко всему, и Смерть нанесла свой удар.
Джим сдержал слово.
Он отыскал деньги и похоронил мать, потом, сложив скарб на тачку, перебрался на более дешевую квартиру - это была половина старого сарая, и он платил за нее два шиллинга в неделю.
Полтора года он и малыш жили здесь.
Каждое утро Джим относил ребенка в ясли и забирал его оттуда каждый вечер, возвращаясь с работы; включая небольшую порцию молока, он платил в эти ясли четыре пенса в день.
Не знаю, как ему удалось кормиться самому и впроголодь питать ребенка на остававшиеся у него два шиллинга.
Знаю только, что он делал это, и что ни одна душа не помогла ему, и никто даже не подумал, что он нуждается в помощи.
Он нянчил ребенка, часами расхаживая с ним по комнате, иногда мыл его и по воскресеньям выносил на свежий воздух.
Несмотря на все это, несчастный малютка по истечении указанного выше срока "скапутился", - выражаясь словами Джима.
Следователь был весьма суров к Джиму.
"Если бы ты предпринял необходимые шаги, - сказал он, - жизнь ребенка можно было бы спасти. (Следователь, по-видимому, полагал, что было бы лучше, если бы ребенку сохранили жизнь.
У следователей бывают иногда престранные взгляды!) Почему ты не обратился к попечителю, который обязан помогать приходским беднякам?"
"Потому что я не желал никакой помощи, - угрюмо ответил Джим.
- Я обещал матери, что не отдам его в приходский приют, и не отдал".
Все это произошло в "мертвый сезон", и вечерние газеты раструбили об этом происшествии и устроили из него сенсацию.
Помнится, Джим сделался настоящим героем.
Добросердечные люди писали в газеты, требуя, чтобы кто-либо - домохозяин, или правительство, или кто иной - помог мальчику.
И все поносили приходский совет.
Я думаю, что Джим мог бы получить из всего этого некоторую выгоду, продлись интерес к его делу немного дольше.
Но, к несчастью, в самый разгар газетной кампании подвернулся пикантный бракоразводный процесс, который оттеснил Джима на задний план, и о нем позабыли.
Я рассказал моим товарищам эту историю после того, как Джефсон закончил свою, а когда я умолк, оказалось, что уже почти час ночи.
Разумеется, было слишком поздно продолжать работу над нашим романом.
ГЛАВА IV
Наша следующая деловая встреча состоялась в моем понтонном домике.
Первоначально Браун вообще возражал против моего переезда на реку: он считал, что никто из нас не вправе покидать город, пока мы не закончили роман.
Мак-Шонесси наоборот, был того мнения, что нам будет лучше работать в плавучем доме.
Он сказал, что больше всего чувствует себя способным создать по-настоящему великое произведение, когда лежит под глубокой синевой небес в гамаке, а кругом шумит листва и рядом стоит стакан с замороженным кларетом.
За отсутствием гамака, шезлонг, по его мнению, тоже мог служить превосходным стимулом к умственному труду.
В интересах романа он настоятельно рекомендовал мне захватить с собой на понтон запас лимонов и по меньшей мере один шезлонг.
Сам я не видел никаких причин, которые могли бы помешать нам мыслить на понтоне столь же успешно, как и в любом другом месте, а потому было решено, что я устроюсь в нашем речном доме, а остальные станут время от времени навещать меня, и тогда мы и будем совместно трудиться.
Мысль о понтонном домике принадлежала Этельберте.
Прошлым летом мы провели целый день в таком домике, принадлежащем одному из моих друзей, и Этельберта была очарована.
Все здесь было таким очаровательно крохотным.
Вы живете в крохотной комнатке, спите в крохотной кроватке в крохотной-крохотной спаленке и варите обедик на крохотном огоньке в самой крохотной кухоньке, какую когда-либо видели.
"О, жить на понтоне просто чудесно, - заявила Этельберта в полном восторге, - это все равно что жить в кукольном домике".
В поезде, на обратном пути, Этельберта и я обсудили этот вопрос и решили, что на будущий год мы сами приобретем речной дом, - по возможности даже меньший, чем тот, который мы только что видели.