"В таком случае вам необходимо скорее научиться, - продолжала Этельберта. - Теперь, если вы захотите прогуляться с вашим молодым человеком, вам сперва придется немного проплыть.
Мы больше не будем жить в обыкновенном доме.
Мы намерены поселиться на лодке посредине реки".
В этот период Этельберта считала своей главной задачей всячески удивлять и шокировать Аменду, и главным источником ее огорчений было то, что это никогда ей не удавалось.
Она ожидала многого от своего сообщения, но девушка осталась совершенно спокойной.
"Вот как, мэм", - ответила она и заговорила о другом.
Полагаю, результат был бы тот же, если б мы сообщили Аменде, что намерены жить на воздушном шаре.
Аменда была всегда крайне почтительна в обращении.
Но, сам не знаю, как и почему, она умела дать почувствовать Этельберте и мне, что мы - двое детей, которые играют и притворяются взрослыми и женатыми, а она просто ублажает нас.
Аменда прожила у нас около пяти лет, - пока молочник, скопив достаточно денег для того, чтобы приобрести собственную лавочку, не стал для нее подходящей партией, - но ни разу она не изменила своего отношения к нам.
Даже тогда, когда мы превратились в почтенную супружескую чету и у нас появились дети, было ясно, что, в ее глазах, мы просто усложнили игру и теперь играем в "папу-маму".
Каким-то непонятным образом ей удалось внушить эту мысль и нашей малышке.
Девочка, как мне кажется, никогда не принимала нас всерьез.
Она могла играть с нами или участвовать в легком разговоре, но во всем, что касалось серьезных жизненных дел, - как, например, купанье или еда, - она предпочитала няньку.
Как-то утром Этельберта пыталась вывезти дочку на прогулку в колясочке, но ребенок не хотел и слышать об этом.
"Все в порядке, детка, - льстиво разъясняла ей Этельберта, - сегодня детка отправится гулять с мамочкой".
"Нет, - возражала девочка, если не словами, то действием.
- Детка не хочет принимать участие в подобных экспериментах! Ее не обманешь!
Я не желаю, чтобы меня опрокинули или переехали!"
Бедная Этель!
Мне никогда не забыть, как она была расстроена.
Больше всего ее огорчило отсутствие доверия.
Однако эти воспоминания относятся к другим дням, не имеющим ничего общего с теми, о которых я пишу (или должен писать), а перескакивать с сюжета на сюжет - это непростительный грех для рассказчика и заслуживает осуждения, хотя все более входит в обычай.
Поэтому я отброшу все другие воспоминания и постараюсь хранить перед своим взором только маленький, белый с зеленым понтонный домик близ парома, арену наших дальнейших авторских усилий.
Речные дома в те дни еще не достигали размера пароходов, плавающих по Миссисипи, а были совсем маленькими, даже по масштабам того первобытного времени.
Хозяин арендованного нами домика называл его "компактным".
Тот, кому мы в конце первого месяца пытались переуступить его, охарактеризовал его как "курятник".
В наших письмах мы старательно обходили это определение.
В глубине души мы соглашались с ним.
Однако первоначально размер его - или, вернее, отсутствие размера - был в глазах Этельберты одной из самых привлекательных сторон.
То обстоятельство, что, выбравшись из постели, вы неизбежно стукались головой о потолок, и что мужчине, кроме гостиной, негде было натянуть штаны, Этельберта считала остроумнейшей шуткой.
То, что ей самой приходилось, захватив с собой зеркало, отправляться на палубу, чтобы расчесать волосы, она находила менее забавным.
Аменда отнеслась к новой обстановке с присущим ей философским безразличием.
Когда ей объяснили, что приспособление, ошибочно принятое ею за пресс для выжимания белья, является ее спальней, она обнаружила в этом одно преимущество, а именно; невозможность свалиться с кровати, так как падать некуда; а когда ей показали кухню, она заявила, что кухня нравится ей по двум причинам: во-первых, сидя в центре кухни, она может, не вставая, дотянуться до всего необходимого, и, во-вторых, никто не может войти в помещение, пока она находится там.
- Видите ли, Аменда, - объяснила Этельберта, как бы извиняясь, - большую часть времени мы будем проводить на лоне природы.
- Да, мэм, - ответила Аменда, - пожалуй, лучше даже проводить там все время!
Будь у нас возможность проводить больше времени на лоне природы, жизнь, я полагаю, была бы довольно приятной, но шесть дней из семи погода позволяла нам только глядеть в окно и благодарить судьбу за то, что у нас имеется крыша над головой.
И до и после мне пришлось пережить не одно дождливое лето.
На основании горького опыта я узнал, как опасно и глупо покидать лондонский кров между первым мая и тридцать первым октября.
Действительно, пребывание за городом всегда связано у меня с воспоминаниями о длинных томительных днях, когда безжалостно льет дождь, и о безрадостных вечерах, которые приходилось просиживать, напялив на себя чужое пальто.
Но никогда я не знавал, и, надеюсь, никогда больше (об этом я молю небо утром и вечером) мне не придется испытать лета, подобного прожитому нами в этом чертовом речном доме.
По утрам нас будил дождь. Он врывался через окно, заливал нашу постель и, проникнув в кают-компанию, обходил ее с мокрой шваброй.
После завтрака я пытался работать, но щелканье града по крыше над моей головой вышибало какую бы то ни было мысль из мозгов, так что, бесплодно просидев час-другой, я швырял в сторону перо, разыскивал Этельберту, и мы, надев плащи и вооружась зонтиками, отправлялись на прогулку в лодке.
В полдень мы возвращались, переодевались во что-нибудь сухое и садились обедать.
После полудня дождь, как правило, усиливался и мы, с полотенцами и одеялами в руках, бегали взад и вперед, пытаясь помешать воде затопить жилые помещения.
Во время чаепития кают-компанию обычно освещали раздвоенные молнии.
Вечера уходили на уборку, а потом мы поочередно отправлялись в кухню погреться.
В восемь часов вечера мы ужинали и, пока не наступало время ложиться в постель, сидели, закутавшись в пледы, прислушиваясь к раскатам грома, вою ветра и плеску волн, тревожась, уцелеет ли в эту ночь наш понтон.
Иногда к нам приезжали погостить знакомые - пожилые, раздражительные люди, обожающие тепло и комфорт; люди, которые отнюдь не стремились к увеселительным прогулкам даже при самых благоприятных обстоятельствах, но которых наша глупая болтовня убедила, что день, проведенный на реке, будет для них райским отдыхом.
Они прибывали к нам, промокнув насквозь, и приходилось рассовывать их по разным углам и оставлять в одиночестве, чтобы они могли переодеться в мою или Этельбертину одежду.