Этельберта была еще очень молода, когда мы начали самостоятельно вести хозяйство. (Наш первый мясник, назвав ее "мисси" и предложив ей в следующий раз явиться со своей маменькой, едва не лишился покупательницы: она пришла ко мне в слезах и сказала, что, может быть, и не годится в жены, но не понимает, кто дал лавочникам право говорить ей подобные вещи.) Вполне естественно, что, не имея опыта в хозяйственных делах и глубоко переживая это, она была искренне благодарна всякому, кто давал ей полезные советы и указания.
Когда к нам приходил Мак-Шонесси, он казался ей чем-то вроде прославленной миссис Битон.
Он знал все, что может понадобиться в домашнем обиходе, - от научных методов чистки картофеля до лечения судорог у кошек, и Этельберта, выражаясь фигурально, преклонялась перед ним и за один вечер приобретала столько сведений, что наш дом на целый месяц делался непригодным для жилья.
Однажды он рассказал ей, как разжигать огонь в плите.
Он утверждал, что тот способ, каким обычно разжигают огонь в нашей стране, противоречит всем законам природы, и объяснил, как поступают крымские татары или их сородичи, которые одни владеют подлинной наукой разжигания огня.
Он доказал Этельберте, что, применяя крымско-татарский способ, можно достигнуть огромной экономии времени и труда, не говоря уже об угле, и он научил ее этому способу, а она сразу же спустилась в кухню и растолковала его нашей служанке.
Аменда - в те дни наша единственная прислуга - была крайне невозмутимой молодой особой и, в некоторых отношениях, образцовой служанкой.
Она никогда не возражала.
Казалось, у нее нет ни о чем собственного мнения.
Она принимала наши распоряжения без комментариев и выполняла их с педантичной точностью и явным отсутствием чувства ответственности за результаты. Это вносило в наше домашнее законодательство атмосферу воинской дисциплины.
На этот раз она спокойно слушала, пока ей разъясняли изложенный Мак-Шонесси способ разжигания огня.
Когда Этельберта кончила, Аменда просто спросила:
- Вы хотите, чтобы я разжигала огонь этим способом?
- Да, Аменда, отныне всегда разжигайте огонь этим способом, прошу вас.
- Хорошо, мэм, - ответила Аменда с полным равнодушием, и в тот вечер на этом дело кончилось.
Войдя в столовую на следующее утро, мы нашли стол очень мило сервированным, но завтрака на нем не было.
Мы стали ждать.
Прошло десять минут, четверть часа, двадцать минут.
Тогда Этельберта позвонила.
В ответ на звонок явилась Аменда, спокойная и почтительная.
- Известно ли вам, что завтрак нужно подавать к половине девятого, Аменда?
- Известно, мэм.
- А известно ли вам, что теперь уже почти девять часов?
- Да, мэм.
- Так что же, завтрак еще не готов?
- Нет, мэм.
- А он будет готов когда-нибудь?
- По правде сказать, - ответила Аменда задушевно-откровенным тоном, - не думаю, чтобы он изготовился.
- В чем же дело?
Уголь не загорается?
- Да нет. Загораться-то он загорается.
- Почему же вы не готовите завтрак?
- Потому что стоит мне отвернуться, как он гаснет.
Аменда никогда не высказывалась по собственному побуждению.
Она отвечала на заданный вопрос и тут же умолкала.
Не будучи еще знаком с этим ее свойством, я как-то крикнул ей вниз на кухню и спросил, знает ли она, который час.
Она ответила:
"Да, сэр", - и скрылась в глубине кухни.
Спустя полминуты я снова обратился к ней.
"Аменда, минут десять тому назад я вас просил, - с укоризной заявил я, - сказать мне, который час". -
"Неужто? - любезно ответила она.
- Простите, пожалуйста.
А я подумала, что вы просто спрашиваете меня, знаю ли я, который час. Теперь половина пятого".
Но вернемся к вопросу о завтраке. Этельберта спросила, пробовала ли Аменда еще раз разжечь огонь.
- О да, мэм, - отвечала служанка.
- Я пробовала четыре раза.
- Потом она бодро добавила: - Я попробую еще раз, если вам угодно, мэм.
Аменда была самой покладистой служанкой из всех, кому мы когда-либо платили жалованье.
Этельберта заявила, что намерена сама спуститься на кухню, чтобы развести огонь, и велела Аменде следовать за нею и наблюдать.
Эксперимент заинтересовал меня; я тоже последовал за ними.