Он не помнил больше ничего вплоть до того мгновения, когда спустя несколько месяцев открыл глаза в затемненной незнакомой комнате. Но туземец-слуга видел, как его хозяин, прежде чем с воплем убежать из дома, набросился на живого питона и стал душить его голыми руками. А когда позднее другие слуги вбежали в комнату и, содрогаясь, подхватили своего хозяина, они обнаружили, что у второго питона оторвана голова.
- Вот происшествие, которое изменило характер этого человека, - закончил Джефсон.
- Он сам рассказал мне все это как-то вечером на палубе парохода, возвращаясь из Бомбея.
Не щадя себя, он рассказал мне эту историю почти в том же виде, как я пересказал ее вам, но ровным, монотонным голосом, не окрашенным какими-либо эмоциями.
Когда он кончил рассказывать, я спросил его, как он может вспоминать об этом.
"Вспоминать! - повторил он с легким оттенком удивления. - Это всегда во мне".
ГЛАВА VIII
Однажды мы заговорили о преступности и преступниках.
Мы обсуждали, можно ли написать роман без злодея, и пришли к заключению, что это было бы неинтересно.
- Ужасно грустно сознаться, - задумчиво произнес Мак-Шонесси, - но каким безнадежно скучным был бы этот мир, если бы не наши друзья правонарушители.
Знаете, - продолжал он, - когда мне говорят о людях, которые непрерывно стараются всех и каждого исправить и превратить в совершенство, то я просто расстраиваюсь.
Исчезни грех, и литература отойдет в область предания.
Без преступного элемента мы, сочинители, умрем с голоду.
- А по-моему, - сухо возразил Джефсон, - беспокоиться не о чем. С самого сотворения мира одна половина человечества упорно старается "исправить" другую, и все же никому не удалось изжить человеческую природу: она проявляет себя везде и всюду.
Подавлять зло - это то же самое, что подавлять вулкан: заткни его в одном месте, он прорвется в другом.
На наш век греха еще хватит.
- Нет, я не разделяю твоего оптимизма, - отвечал Мак-Шонесси.
- Мне кажется, что преступления, во всяком случае интересные преступления, почти совсем перевелись.
Пираты и разбойники с большой дороги фактически уже уничтожены.
Любезный нашему сердцу старый контрабандист Биль перековал свою саблю на полупинтовую кружку с двойным дном.
Распущены отряды вербовщиков, в былые времена всегда готовые освободить героя от грозящих ему брачных уз.
У берега не найдешь уже парусного суденышка, на котором можно было бы увезти похищенную красотку.
Мужчины решают "дела чести" в суде, откуда выходят здравы и невредимы, а от ран страдают одни их кошельки.
Нападение на беззащитных женщин стало возможным только в трущобах, где не бывает героев и где роль мстителя выполняет ближайший мировой судья.
Наш современный взломщик - это обычно какой-нибудь безработный зеленщик.
Его "добыча" - пальто или пара сапог, но и их он не успевает унести, так как обыкновенная горничная захватывает его на месте преступления.
Самоубийства и убийства становятся с каждым годом все реже.
Если так пойдет дальше, то через какой-нибудь десяток лет насильственная смерть станет неслыханным делом и рассказ об убийстве будут встречать смехом, как нечто слишком неправдоподобное, а потому совсем неинтересное.
Некоторые досужие люди заявляют, что седьмой заповеди следует придать силу закона.
Если они добьются своего, то авторам придется последовать обычному совету критиков и удалиться от дел.
Повторяю, у нас отнимают одно за другим все средства к существованию; писатели должны были бы организовать общество по поддержанию и поощрению преступности.
Высказывая эти соображения, Мак-Шонесси хотел главным образом возмутить и огорчить Брауна, и это ему прекрасно удалось.
Браун - серьезный молодой человек, во всяком случае он был таким в описываемое время, и он чрезвычайно высоко - многие сказали бы, что даже слишком высоко, - ставил значение литератора.
По мнению Брауна, бог создал вселенную для того, чтобы писателям было о чем писать.
Сначала я думал, что эта оригинальная идея принадлежит самому Брауну, но с годами понял, что она вообще очень распространена и популярна в современных литературных кругах.
Браун стал спорить с Мак-Шонесси.
- По-твоему, выходит, - сказал он, - что литература является паразитом, существующим за счет зла.
- Да, именно, и ничем иным, - продолжал, увлекаясь, Мак-Шонесси.
- Что стало бы с литературой без человеческой глупости и без греха?
И что такое писательская работа? Ведь быть писателем - это значит добывать себе пропитание, роясь в мусорной куче людского горя.
Представьте себе, если можете, идеальный мир, мир, в котором взрослые люди никогда не говорят глупостей и не поступают безрассудно, где маленькие мальчики никогда не шалят и дети не делают неловких замечаний; где собаки никогда не дерутся и кошки не задают ночных концертов; где муж никогда не бывает под башмаком у жены и свекровь не ворчит на невестку; где мужчины никогда не ложатся на постель в ботинках и моряки не ругаются; где водопроводчики исправно выполняют свою работу и старые девы не одеваются как молоденькие девушки; где негры никогда не крадут кур, а человек, полный чувства собственного достоинства, не страдает морской болезнью! Без всего этого - что останется от вашего юмора и острот?..
Представьте себе мир, где сердца никогда не болят от ран и губы не кривятся от боли; где глаза никогда не туманятся слезами, ноги не устают и желудки не бывают пустыми! Без всего этого - что останется от ваших патетических излияний?
Представьте себе мир, где мужья всегда любят только одну жену, и притом именно ту, которую нужно; где женщины позволяют целовать себя только своему мужу; где сердца мужчин никогда не бывают жестокими, а мысли женщин - нечистыми; где нет ни ненависти, ни зависти, ни вожделения, ни отчаянья! Куда денутся все ваши любовные сцены, запутанные ситуации, тонкий психологический анализ?
Мой милый Браун, все мы - прозаики, драматурги, поэты - живем и нагуливаем себе жирок за счет горя наших братьев-людей.
Бог создал мужчину и женщину, а женщина, вонзив зубки в яблоко, создала писателя.
Итак, мы вступили в этот мир, осененные самим змием.
Мы, специальные корреспонденты при армии Лукавого, описываем его победы в своих трехтомных романах и его случайные поражения в своих пятиактных мелодрамах.
- Все это справедливо, - заметил Джефсон, - но нельзя забывать, что не одни только писатели имеют дело с людскими несчастьями.
Врачи, юристы, проповедники, владельцы газет, предсказатели погоды вряд ли, мне кажется, обрадовались бы наступлению "золотого века".
Я никогда не забуду случая, о котором рассказывал мой дядя, священник окружной тюрьмы в Линкольншире.