Когда человек с гармоникой попал в полосу света, я вздрогнул: я мог бы присягнуть, что это Джозеф.
Однако все остальное никак не вязалось с подобным предположением.
Не говоря уже о времени и месте, где я его встретил, о его поведении, приятелях и гармонике, еще масса мелочей делала такую мысль совершенно нелепой.
Джозеф всегда был чисто выбрит; у этого молодчика были грязные усы и жиденькие рыжие бакенбарды, он щеголял в кричащем клетчатом костюме, какие обычно видишь только на сцене.
На ногах его блестели лакированные ботинки с перламутровыми пуговицами, а галстук в прежние строгие времена навлек бы на себя громы небесные.
На голове у него был маленький котелок, а во рту - большая зловонная сигара.
И все-таки лицом он походил на Джозефа, и я, подстрекаемый любопытством, стал следить за ним, стараясь не отстать от его компании.
Один раз я чуть не потерял его из виду, но в таком костюме он не мог надолго затеряться в толпе, и вскоре я снова нашел его.
Он сидел на самом конце мола, где было меньше народа, и обнимал за талию молодую девушку.
Я подкрался как можно ближе.
Его подруга оказалась веселой, краснощекой, довольно хорошенькой, но чрезвычайно вульгарной.
Ее шляпа лежала рядом на скамейке, а голова покоилась на плече парня.
Она казалась очень влюбленной, но ему, по-видимому, было с ней скучно.
"Ты любишь меня, Джо? Говори, любишь?" - услышал я ее шепот.
"А как же, люблю", - ответил он довольно небрежным тоном.
Она нежно похлопала его по щеке, но он не ответил на эту ласку, а несколько минут спустя, пробормотав какое-то извинение, встал и один, без нее, пошел к буфету.
Я последовал за ним.
У дверей он встретил своего собутыльника. "Эй, - окликнул тот, - куда ж ты подевал Лизу?"
"А ну ее, - услышал я, - уж очень она мне надоела.
Если хочешь, иди проводи с ней время".
Приятель его пошел туда, где осталась Лиза, а Джо протискался в буфет.
Я не отставал от него, и теперь, когда он был один, решил заговорить с ним.
Чем дольше я вглядывался в его черты, тем больше я находил в них сходства с моим недосягаемым другом Джозефом.
В буфете он навалился на стойку и громко потребовал двойную порцию джина.
Тут я хлопнул его по плечу, он обернулся, увидел меня, и лицо его покрылось мертвенной бледностью.
"Мистер Джозеф Смайт, если не ошибаюсь?" - сказал я с улыбкой.
"Какой еще там Смайт! - грубо оборвал он меня. - Я Смит, а не какой-то там дурацкий Смайт.
А вы кто будете?
Я вас не знаю".
Пока он говорил, я заметил на его левой руке характерный золотой перстень индийской работы.
Тут уж я никак не мог ошибиться: мы много раз рассматривали его в клубе, как исключительно интересную вещицу.
Парень уловил мой взгляд, лицо его исказилось, и, толкнув меня в угол, где было меньше народа, он сел, глядя мне прямо в глаза.
"Не выдавай меня, старина, - прохныкал он, - ради бога не выдавай, а то, если здешние парни пронюхают, что я - один из восковых болванов сент-джеймской коллекции, они и знаться со мной не захотят.
И ты, смотри, того: молчок про Оксфорд, не будь подлецом.
На кой им знать, что я из тех типов, которые учатся в колледжах".
Я был ошеломлен.
Он просил меня не раскрывать тайны Смита, завзятого лондонского 'Арри, знакомым Смайта, недосягаемой персоны.
Передо мной сидел Смит в смертельном страхе, как бы его собутыльники не узнали, что он и аристократ Смайт одна и та же личность, и не выставили бы его вон.
Тогда его поведение удивило меня, но потом, все обдумав, я понял, что именно этого и следовало от него ожидать.
"Ну что ты тут поделаешь, - продолжал он, - хошь не хошь, а веди двойную жизнь.
Половину времени я - задавака и хлыщ, которому надо бы дать хорошего пинка в зад..."
"Однако, - перебил я его, - раньше вы исключительно нелюбезно отзывались как раз о таких вот лондонских 'Арри".
"Знаю, - согласился он, и голос его задрожал от волнения, - в том-то вся и беда.
Когда я джельтмен, то мне тошно глядеть на себя, потому как я знаю: какую бы рожу ни корчил, но под низом я все одно самый последний 'Арри.
А когда я 'Арри, то так бы и разорвал себя, потому как знаю, что я все одно джельтмен".
"Неужели же вы не можете решить, которая из ваших двух личностей вам ближе, и держаться за нее покрепче?" - спросил я.
"Куда там, - отвечал он, - в том-то и дело, что не могу.
Удивительная это штука, но кем бы я ни становился, к концу месяца, хоть убей, мне уже тошно глядеть на себя".
"Сейчас я был самим собой, - продолжал он, - дней этак с десяток.
В одно прекрасное утро, недельки через три, продеру я глаза у себя на Майль-Энд-род, осмотрю свою комнату, взгляну на "это вот" платье, висящее над кроватью, и на "эту вот" гармонику (он ласково похлопал ее) и почувствую, что краснею до самых лопаток.