Что касается меня, то я не люблю женщин, интересующихся искусством и литературой...
Кроме того, - продолжал он более серьезным тоном, - вы ведь знаете мои чувства.
Для меня никогда не будет существовать никакой другой женщины, кроме Элизабет".
"А она?" - спросил я.
"Она, - вздохнул он, - она безнадежно влюблена в Смита".
"Почему же вы не откроете ей, что вы и есть Смит?" - спросил я.
"Я не могу, - ответил он, - я не могу этого сделать даже для того, чтобы завоевать ее сердце.
Впрочем, она мне и не поверит".
Мы расстались на углу Бонд-стрит, и я не видел его до конца марта, когда случайно столкнулся с ним на площади Ладгейт-сэркус.
Он был в своем "переходном" синем костюме и котелке.
Я подошел к нему и взял его под руку.
"Ну, кто вы сейчас?" - спросил я.
"В данный момент, слава богу, никто, - ответил он.
- Полчаса тому назад я был Смайтом, через полчаса я стану Смитом.
В настоящие же полчаса я - человек".
Он говорил приятным, сердечным тоном, глаза его горели теплым, приветливым огоньком, и держал он себя как истый джентльмен.
"Сейчас вы гораздо лучше, чем любой из них!" - вырвалось у меня.
Он засмеялся веселым смехом, в котором, однако, слышался некоторый, оттенок грусти.
"Знаете ли вы, как я представляю себе рай?" - спросил он.
"Нет", - ответил я, несколько удивленный его вопросом.
"В виде площади Ладгейт-сэркус, - ответил он.
- Единственные хорошие минуты моей жизни все прошли недалеко от этой площади.
Когда я ухожу с Пикадилли, я - нездоровый, никчемный сноб.
На Черинг-кросс кровь в моих жилах начинает приходить в движение.
От площади Ладгейт-сэркус до Чипсайда я - настоящий человек, с настоящими человеческими чувствами в сердце и настоящими человеческими мыслями в голове, с мечтами, привязанностями и надеждами.
Около банка я начинаю все забывать; по мере того, как иду дальше, мои ощущения грубеют и притупляются, и в Уайтчепле я уже ничтожный и необразованный хам.
Когда я возвращаюсь назад, то все это повторяется в обратном порядке".
"Почему бы вам не поселиться тогда на Ладгейт-саркус и не быть всегда таким, как сейчас?" - спросил я.
"Потому что, - объяснил он, - человек - это маятник, и он должен проделать весь предназначенный ему путь".
"Мой дорогой Мак, - продолжал он, положив руку мне на плечо, - в моей судьбе хорошо только то, что из нее можно вывести мораль: человек всегда остается таким, каким он создан.
Не воображайте, что вы можете разбирать его на части и улучшать по своему разумению.
Всю свою жизнь я противоестественно стремился сделать себя высшей личностью.
Природа отплатила мне тем, что одновременно сделала меня противоестественно низкой личностью.
Природа ненавидит однобокость.
Она создает человека как единую личность, и он должен развиваться как нерушимое целое.
Когда я встречаю чересчур благочестивого, чересчур добродетельного или чересчур умного человека, то всегда думаю: а не таят ли они в себе свою собственную скрытую противоположность?"
Такая мысль совершенно сразила меня, и некоторое время я шел рядом с ним молча.
Наконец, подстрекаемый любопытством, я спросил, как идут его любовные дела.
"О, как обычно, - отозвался он, - я попадаю то в один, то в другой тупик.
Когда я Смайт, то люблю Элизу, а Элиза не хочет меня.
Когда я Смит, то люблю Эдит, которая содрогается от одного моего вида.
Это одинаково грустно и для них и для меня.
Я говорю так не из хвастовства.
Видит бог, что обе эти девушки - лишняя капля горечи в моей чаше; но Элиза на самом деле буквально изнывает от любви к Смиту, а я, бывая Смитом, не могу заставить себя относиться к ней хотя бы вежливо. Тогда как Эдит, бедная девушка, была настолько неосторожна, что отдала свое сердце Смайту, а когда я Смайт, то вижу в ней только оболочку женщины, набитую шелухой учености и обрывками чужого остроумия".
Я шел некоторое время, погруженный в свои собственные думы, но когда мы стали пересекать улицу Майнорис, меня внезапно осенила еще одна мысль и я сказал:
"А почему бы вам не поискать какой-нибудь третьей девушки?
Ведь должна же быть какая-то средняя девушка, которая нравилась бы и Смайту и Смиту и которая ладила бы с обоими?"
"Ну, с меня хватит и этих двух, - ответил он. - Свяжешься с ними, а от них тебе одни заботы и никакого удовольствия.
Та, что тебе нравится, - держи карман, так ты ее и получишь! А та, что сама лезет, кому она нужна!"
Я вздрогнул и поднял на него глаза.