"Я люблю ее, мэм".
"А привыкли вы рано вставать?"
"О да, мэм, я просто не в силах заставить себя спать после половины пятого".
"Вам известно, что мы стираем дома?"
"О да, мэм, я считаю, что гораздо лучше стирать дома.
В этих прачечных только портят хорошее белье.
Там стирают так небрежно".
"Принадлежите ли вы к унитарианской церкви?"
"Нет еще, мэм, но я хотела бы присоединиться к ней".
Хозяйка просмотрела рекомендации и сказала девушке, что напишет ей.
Следующая претендентка объявила, что будет служить за три фунта, так как шесть - это слишком много.
Она согласна спать на кухне. Тюфяк, брошенный на пол где-нибудь под раковиной, - вот все, что ей нужно.
Она добавила, что ее также влечет к унитарианской церкви.
Третья девушка не требовала никакого жалованья. Она не могла понять, для чего прислуге вообще нужны деньги, они ведут только к нездоровому увлечению нарядами.
Жизнь в добродетельной унитарианской семье должна быть для честной девушки дороже всякой платы. Она просила только об одном: чтобы ей позволили платить за все вещи, разбитые ею по неловкости или небрежности.
Ей не нужно свободных дней и вечеров, так как это только отвлекает от работы.
Четвертая кандидатка предложила за место премию в пять фунтов.
Тут А.Б. стало просто страшно. Она решила, что это, должно быть, больные из соседнего сумасшедшего дома, которых выпустили на прогулку, и отказалась разговаривать с остальными девушками.
В тот же день после обеда, увидев на крыльце хозяйку соседнего дома, она рассказала ей о том, что произошло утром.
"О, в этом нет ничего удивительного, - успокоила ее соседка. - Никто из нас, живущих по эту сторону улицы, не платит прислуге жалованья, а вместе с тем у нас лучшие служанки во всем Лондоне.
Чтобы поступить в один из этих домов, девушки съезжаются со всех концов королевства.
Это их заветная мечта.
Они годами копят деньги, чтобы наняться потом здесь без жалованья".
"Но что же их сюда влечет?" - спросила А.Б., удивляясь все больше и больше.
"Как, разве вы не видите? - продолжала соседка. - Ведь окна наших кухонь выходят как раз на двор казармы.
Девушка, живущая в одном из этих домов, будет всегда поблизости от солдат.
Достаточно ей выглянуть из окна, чтобы увидеть солдата, а иногда он кивнет ей или даже окликнет.
Здесь девушки и не мечтают о жалованье.
Они готовы работать по восемнадцать часов в сутки и идут на любые условия, лишь бы согласились их держать".
А.Б. учла это обстоятельство и взяла девушку, которая предлагала пять фунтов премии.
Она оказалась сокровищем, а не служанкой, всегда была неизменно почтительна и готова к любой работе, спала в кухне, а на обед довольствовалась одним яйцом.
Я не ручаюсь, что все, рассказанное здесь, истина, хотя сам думаю, что да.
Браун и Мак-Шонесси придерживались другого мнения, и это было с их стороны не совсем по-товарищески, а Джефсон молчал под предлогом головной боли.
Я согласен, что в этой истории есть места, с которыми трудно согласиться человеку со средними умственными способностями.
Как я уже говорил, мне рассказала ее Этельберта, ей - Аменда, а той - поденщица, и в рассказ, конечно, могли вкрасться преувеличения.
Но следующую историю я наблюдал своими собственными глазами, и так как она является еще более ярким примером того, какую власть приобрел Томми Аткинс над сердцами британских служанок, то я решил рассказать ее товарищам.
- В данном случае героиней является, - начал я, - наша собственная Аменда, а вы ее, конечно, считаете вполне порядочной и добродетельной молодой особой?
- Ваша Аменда, по-моему, образец скромности и благопристойности, - подтвердил Мак-Шонесси.
- Таково было и мое мнение, - продолжал я.
- Поэтому вы можете себе представить, что я почувствовал, когда однажды вечером на Фолькстон-стрит встретил ее в панаме (в моей панаме) и в обществе солдата, который обнимал ее за талию.
Вместе с толпой зевак они шли за оркестром третьего Беркширского пехотного полка, который был расквартирован тогда в Сендгэйте.
Взгляд у Аменды был восторженный и какой-то отсутствующий, она скорее приплясывала, чем шла, и левой рукой отбивала такт.
Мы с Этельбертой смотрели вслед этой процессии, пока она не скрылась из вида, а потом взглянули друг на друга.
"Но ведь это невозможно!" - сказала Этельберта мне.
"Но ведь это - моя шляпа", - сказал я Этельберте.
Как только мы пришли домой, Этельберта бросилась искать Аменду, а я свою панаму.
Ни той, ни другой не оказалось на месте.
Пробило девять часов, потом десять.
В половине одиннадцатого мы спустились вниз, сами приготовили себе ужин и тут же на кухне поужинали.
В четверть двенадцатого Аменда вернулась.