В один период времени мы восхищаемся Байроном и пьем сладкое шампанское; двадцать лет спустя входит в моду предпочитать Шелли и сухое шампанское.
В школе мы учим, что Шекспир - великий поэт, а Венера Медицейская - прекрасная статуя, и вот до конца дней своих мы продолжаем говорить, что величайшим поэтом считаем Шекспира и что нет в мире статуи, прекрасней Венеры Медицейской.
Если мы родились французами, то обожаем свою мать. Если мы англичане, то любим собак и добродетель.
Смерть близкого родственника мы оплакиваем в течение двенадцати месяцев, но о троюродном брате грустим только три месяца.
Порядочному человеку полагается иметь свои определенные положительные качества, которые он должен совершенствовать, и свои определенные пороки, в которых он должен раскаиваться.
Я знал одного хорошего человека, который страшно беспокоился оттого, что не был достаточно гордым и не мог поэтому, логически рассуждая, молиться о смирении.
В обществе полагается быть циничным и умеренно испорченным, а богема считает правилом не признавать никаких правил.
Я помню, как моя мать увещевала свою приятельницу актрису, которая бросила любящего мужа и сбежала с противным, безобразным, ничтожным фарсовым актером (все это было давным-давно).
"Ты с ума сошла, - говорила моя мать, - зачем ты это сделала?"
"Моя милая Эмма, - отвечала та, - что же мне еще оставалось делать?
Ведь ты знаешь, я совсем не умею играть, и мне обязательно нужно было выкинуть нечто необыкновенное, чтобы показать, что я все же артистическая натура!"
Мы - марионетки, наряженные в маскарадные платья.
Наши голоса - это голос невидимого хозяина балагана, и имя этому хозяину - "условность". Он дергает за нити, а мы отвечаем судорогами страсти или боли.
Человек - это нечто вроде тех огромных длинных свертков, которые мы видим на руках у кормилиц.
На вид это - масса тонких кружев, пушистого меха и нежных тканей, а где-то внутри, скрытый от взгляда всей этой мишурой, дрожит крохотный красный комочек человеческой жизни, который проявляет себя только бессмысленным плачем.
- На самом деле существует только одна повесть, - продолжал Джефсон после долгого молчания, скорее высказывая вслух свои собственные мысли, чем говоря со мной.
- Мы сидим за своими письменными столами и думаем и думаем, и пишем и пишем, но повесть остается всегда одна и та нее.
Люди рассказывали, и люди слушали ее уже много лет тому назад. Мы рассказываем ее друг другу сегодня и будем рассказывать ее друг другу тысячу лет спустя. И эта повесть такова:
"Жили когда-то мужчина и женщина, и женщина любила мужчину".
Мелкий критик будет кричать, что это старо, и требовать чего-нибудь поновее. Он полагает, подобно детям, что в нашем мире еще может быть что-то новое.
Здесь мои записки кончаются. И больше в тетради ничего нет.
Думал ли еще кто-нибудь из нас об этом нашем романе, собирались ли мы еще для его обсуждения, был ли он начат, был ли прерван, не знаю.
Есть одна волшебная сказка. Я прочел ее много-много лет тому назад, но она до сих пор сохранила для меня свое очарование.
Это сказка о том, как один маленький мальчик взобрался однажды на радугу и в самом конце ее, за облаками, увидел чудесный город.
Дома в нем были золотые, а мостовые - серебряные, и все озарял свет, подобный тому, который на утренней заре освещает еще спящий мир.
В этом городе были дворцы, такие красивые, что в одном созерцании их таилось удовлетворение всех желаний; храмы - столь величественные, что достаточно было преклонить там колена, чтобы очиститься от грехов.
Мужчины этого чудесного города были сильны и добры, а женщины прекрасны, как грезы юноши.
Имя же этому городу было
"Город несвершенных деяний человечества".