Худой, жилистый, краснолицый человек с крючковатым носом и маленькими горящими глазками, блеск которых несколько смягчали белесые ресницы, сидел на краю железнодорожной платформы на станции Лос-Пиньос, болтая ногами.
Рядом с ним сидел другой человек - толстый, обтрепанный, унылый, должно быть, его приятель, У обоих был такой вид, словно грубые швы изнанки жизни давно уже натерли им мозоли по всему телу.
- Года четыре не видались, верно. Окорок? - сказал обтрепанный.
- Где тебя носило?
- В Техасе, - сказал краснолицый.
- На Аляске слишком холодно - это не для меня.
А в Техасе тепло, как выяснилось.
Один раз было даже довольно жарко. Сейчас расскажу.
Как-то утром я соскочил с экспресса, когда он остановился у водокачки, и разрешил ему следовать дальше без меня.
Оказалось, что я попал в страну ранчо. Домов там еще больше, чем в Нью-Йорке, только их строят не в двух дюймах, а в двадцати милях друг от друга, так что нельзя учуять носом, что у соседей на обед.
Дороги я не нашел и потащился напрямик, куда глаза глядят.
Трава там по колено, а мескитовые рощи издали совсем как персиковые сады, - так и кажется, что забрел в чужую усадьбу и сейчас налетят на тебя бульдоги и начнут хватать за пятки.
Однако я отмахал миль двадцать, прежде чем набрел на усадьбу.
Небольшой такой домик - величиной с платформу надземной железной дороги.
Невысокий человек в белой рубахе и коричневом комбинезоне, с розовым платком вокруг шеи, скручивал сигаретки под деревом у входа в дом.
- Привет, - говорю я ему.
- Может ли в некотором роде чужестранец прохладиться, подкрепиться, найти приют или даже какую-нибудь работенку в вашем доме?
- Заходите, - говорит он самым любезным тоном.
Присядьте, пожалуйста, на этот табурет.
Я и не слышал, как вы подъехали.
- Я еще не подъехал, - говорю я.
- Я пока подошел.
Неприятно затруднять вас, но если бы вы раздобыли ведра два воды...
- Да, вы изрядно запылились, - говорит он, - только наши купальные приспособления...
- Я хочу напиться, - говорю я.
- Пыль, которая у меня снаружи, не имеет особого значения.
Он налил мне ковш воды из большого красного кувшина и спрашивает:
- Так вам нужна работа?
- Временно, - говорю я.
- Здесь, кажется, довольно тихое местечко?
- Вы не ошиблись, - говорит он.
- Иной раз неделями ни одной живой души не увидишь. Так я слышал.
Сам я всего месяц, как обосновался здесь.
Купил это ранчо у одного старожила, который решил перебраться дальше на Запад.
- Мне это подходит, - говорю я.
- Человеку иной раз полезно пожить в таком тихом углу.
Но мне нужна работа.
Я умею сбивать коктейли, шельмовать с рудой, читать лекции, выпускать акции, немного играю на пианино и боксирую в среднем весе.
- Так...-говорит этот недоросток. - А не можете ли вы пасти овец?
- Не могу ли я спасти овец? - удивился я.
- Да нет, не спасти, а пасти, - говорит он. - Ну, стеречь стадо.
- А, - говорю я, - понимаю!
Сгонять их в кучу, как овчарка, и лаять, чтоб не разбежались!
Что ж, могу.
Мне, по правде сказать, еще не приходилось пастушествовать, но я не раз наблюдал из окна вагона, как овечки жуют на лугу ромашки, и вид у них был не особенно кровожадный.
- Мне нужен пастух, - говорит овцевод.
- А на мексиканцев я не очень-то полагаюсь.
У меня два стада.
Можете хоть завтра с утра выгнать на пастбище моих баранов их всего восемьсот штук.
Жалованье - двенадцать долларов в месяц, харчи мои.