Жить будете там же на выгоне, в палатке.
Стряпать вам придется самому, а дрова и воду будут доставлять.
Работа не тяжелая.
- По рукам, - говорю я.
- Берусь за эту работу, если даже придется украсить голову венком, облачиться в балахон, взять в руки жезл и наигрывать на дудочке, как делают это пастухи на картинках.
И вот на следующее утро хозяин ранчо помогает мне выгнать из корраля стадо баранов и доставить их на пастбище в прерии, мили за две от усадьбы, где они принимаются мирно пощипывать травку на склоне холма.
Хозяин дает мне пропасть всяких наставлений: следить, чтобы отдельные скопления баранов не отбивались от главного стада, и в полдень гнать их всех на водопои.
- Вечером я привезу вашу палатку, все оборудование и провиант, - говорит он мне.
- Роскошно, - говорю я.
- И не забудьте захватить провиант.
Да заодно и оборудование.
А главное, не упустите из виду палатку.
Ваша фамилия, если не ошибаюсь, Золликоффер?
- Меня зовут, - говорит он, - Генри Огден.
- Чудесно, мистер Огден, - говорю я.
- А меня - мистер Персиваль Сент-Клэр.
Пять дней я пас овец на ранчо Чиквито, а потом почувствовал, что сам начинаю обрастать шерстью, как овца.
Это обращение к природе явно обращалось против меня.
Я был одинок, как коза Робинзона Крузо.
Ей-богу, я встречал на своем веку более интересных собеседников, чем вверенные моему попечению бараны.
Соберешь их вечером, запрешь в загон, а потом напечешь кукурузных лепешек, нажаришь баранины, сваришь кофе и лежишь в своей палатке величиной с салфетку да слушаешь, как воют койоты и кричат козодои.
На пятый день к вечеру, загнав моих драгоценных, но малообщительных баранов, я отправился в усадьбу, отворил дверь в дом и шагнул за порог. - Мистер Огден, - говорю я. - Нам с вами необходимо начать общаться.
Овцы, конечно, хорошая штука - они оживляют пейзаж, и опять же с них можно настричь шерсти на некоторое количество восьмидолларовых мужских костюмов, но что касается застольной беседы или чтобы скоротать вечерок у камелька, так с ними помрешь с тоски, как на великосветском файвоклоке.
Если у вас есть колода карт, или литературное лото, или трик-трак, тащите их сюда, и мы с вами займемся умственной деятельностью.
Я сейчас готов взяться за любую мозговую работу - вплоть до вышибания кому-нибудь мозгов.
Этот Генри Огден был овцевод особого сорта.
Он носил кольца и большие золотые часы и тщательно завязывал галстук.
И физиономия у него всегда была спокойная, а очки на носу так и блестели.
Я видел в Мэскоги, как повесили бандита за убийство шестерых людей. Так мой хозяин был похож на него как две капли воды.
Однако я знавал еще одного священника, в Арканзасе, которого можно было бы принять за его родного брата.
Но мне-то в общем было наплевать. Я жаждал общения - с праведником ли, с грешником - все одно, лишь бы он говорил, а не блеял.
- Я понимаю, Сент-Клэр, - отвечает Огден, откладывая в сторону книгу.
- Вам, конечно, скучновато там одному с непривычки.
Моя жизнь, признаться, тоже довольно однообразна.
Хорошо ли вы заперли овец? Вы уверены, что они не разбегутся?
- Они заперты так же прочно, - говорю я, - как присяжные, удалившиеся на совещание по делу об убийстве миллионера.
И я буду на месте раньше, чем у них возникнет потребность в услугах сиделки.
Тут Огден извлек откуда-то колоду карт, и мы с ним сразились в казино.
После пяти дней и пяти ночей заточения в овечьем лагере я почувствовал себя, как гуляка на Бродвее.
Когда мне шла карта, я радовался так, словно заработал миллион на бирже, а когда Огден разошелся и рассказал анекдот про даму в спальном вагоне, я хохотал добрых пять минут.
Все в жизни относительно, вот что я скажу.
Человек может столько насмотреться всякой всячины, что уже не повернет головы, чтобы поглядеть, как горит трехмиллионный особняк, или возвращается с гастролей Джо Вебер, или волнуется Адриатическое море.
Но дайте ему только попасти немножко овец, и он будет кататься со смеху от какой-нибудь песенки, вроде
"Барабан, не барабань, я не встану в эту рань" - и получать искреннее удовольствие от игры в карты с дамами.
Словом, дальше - больше. Огден вытаскивает бутылку бурбонского, и мы окончательно предаем забвению наших овец.
- Вы помните, - говорит Огден, - примерно месяц назад в газетах писали о нападении на Канзас-Техасский скорый?
Было похищено пятнадцать тысяч долларов кредитными билетами, а проводник почтового вагона ранен в плечо.
И, говорят, все это дело рук одного человека.
- Что-то припоминаю, - говорю я.
- Но такие вещи случаются настолько часто, что мозг рядового техасца не в состоянии удержать их в памяти.