Василиса Егоровна, не видя мужа, вторично послала за ним Палашку.
«Скажи барину: гости-де ждут, щи простынут; слава богу, ученье не уйдет; успеет накричаться».
— Капитан вскоре явился, сопровождаемый кривым старичком.
«Что это, мой батюшка?» — сказала ему жена. —
«Кушанье давным-давно подано, а тебя не дозовешься».
— А слышь ты, Василиса Егоровна, — отвечал Иван Кузмич, — я был занят службой: солдатушек учил.
«И, полно!» — возразила капитанша. — «Только слава, что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты в ней толку не ведаешь.
Сидел бы дома да богу молился; так было бы лучше.
Дорогие гости, милости просим за стол».
Мы сели обедать.
Василиса Егоровна не умолкала ни на минуту и осыпала меня вопросами: кто мои родители, живы ли они, где живут и каково их состояние?
Услыша, что у батюшки триста душ крестьян, «легко ли!» — сказала она; — «ведь есть же на свете богатые люди!
А у нас, мой батюшка, всего-то душ одна девка Палашка; да слава богу, живем помаленьку.
Одна беда: Маша; девка на выданьи, а какое у ней приданое? частый гребень, да веник, да алтын денег (прости бог!), с чем в баню сходить.
Хорошо, коли найдется добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою».
— Я взглянул на Марью Ивановну; она вся покраснела, и даже слезы капнули на ее тарелку.
Мне стало жаль ее; и я спешил переменить разговор.
— Я слышал, — сказал я довольно некстати, — что на вашу крепость собираются напасть башкирцы. —
«От кого, батюшка, ты изволил это слышать?» — спросил Иван Кузмич.
— Мне так сказывали в Оренбурге, — отвечал я.
«Пустяки!» — сказал комендант. —
«У нас давно ничего не слыхать.
Башкирцы — народ напуганный, да и киргизцы проучены.
Небось, на нас не сунутся; а насунутся, так я такую задам острастку, что лет на десять угомоню».
— И вам не страшно, — продолжал я, обращаясь к капитанше, — оставаться в крепости, подверженной таким опасностям? —
«Привычка, мой батюшка», — отвечала она. —
«Тому лет двадцать как нас из полка перевели сюда, и не приведи господи, как я боялась проклятых этих нехристей!
Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и замрет!
А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут».
— Василиса Егоровна прехрабрая дама — заметил важно Швабрин.
— Иван Кузмич может это засвидетельствовать.
«Да, слышь ты», — сказал Иван Кузмич: — «баба-то не робкого десятка».
— А Марья Ивановна? — спросил я: — так же ли смела, как и вы?
«Смела ли Маша?» — отвечала ее мать. — «Нет, Маша трусиха.
До сих пор не может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется.
А как тому два года Иван Кузмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась.
С тех пор уж и не палим из проклятой пушки».
Мы встали изо стола. Капитан с капитаншею отправились спать; а я пошел к Швабрину, с которым и провел целый вечер.
ГЛАВА IV. ПОЕДИНОК. — Ин изволь, и стань же в позитуру. Посмотришь, проколю как я твою фигуру! Княжнин.
Прошло несколько недель, и жизнь моя в Белогорской крепости сделалась для меня не только сносною, но даже и приятною.
В доме коменданта был я принят как родной.
Муж и жена были люди самые почтенные.
Иван Кузмич, вышедший в офицеры из солдатских детей, был человек необразованный и простой, но самый честный и добрый.
Жена его им управляла, что согласовалось с его беспечностию.
Василиса Егоровна и на дела службы смотрела, как на свои хозяйские, и управляла крепостию так точно, как и своим домком.
Марья Ивановна скоро перестала со мною дичиться. Мы познакомились.
Я в ней нашел благоразумную, и чувствительную девушку.
Незаметным образом я привязался к доброму семейству, даже к Ивану Игнатьичу, кривому гарнизонному поручику, о котором Швабрин выдумал, будто бы он был в непозволительной связи с Василисой Егоровной, что не имело и тени правдоподобия: но Швабрин о том не беспокоился.
Я был произведен в офицеры.
Служба меня не отягощала.