В богоспасаемой крепости не было ни смотров, ни учений, ни караулов.
Комендант по собственной охоте учил иногда своих солдат; но еще не мог добиться, чтобы все они знали, которая сторона правая, которая левая, хотя многие из них, дабы в том не ошибиться, перед каждым оборотом клали на себя знамение креста.
У Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне пробудилась охота к литературе.
По утрам я читал, упражнялся в переводах, а иногда и в сочинении стихов.
Обедал почти всегда у коменданта, где обыкновенно проводил остаток дня, и куда вечерком иногда являлся отец Герасим с женою Акулиной Памфиловной, первою вестовщицею во всем околодке.
С А. И. Швабриным, разумеется, виделся я каждый день; но час от часу беседа его становилась для меня менее приятною.
Всегдашние шутки его насчет семьи коменданта мне очень не нравились, особенно колкие замечания о Марье Ивановне.
Другого общества в крепости не было, но я другого и не желал.
Несмотря на предсказания, башкирцы не возмущались.
Спокойствие царствовало вокруг нашей крепости.
Но мир был прерван незапным междуусобием.
Я уже сказывал, что я занимался литературою.
Опыты мои, для тогдашнего времени, были изрядны, и Александр Петрович Сумароков, несколько лет после, очень их похвалял.
Однажды удалось мне написать песенку, которой был я доволен.
Известно, что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут благосклонного слушателя. Итак, переписав мою песенку, я понес ее к Швабрину, который один во всей крепости мог оценить произведения стихотворца.
После маленького предисловия, вынул я из кармана свою тетрадку, и прочел ему следующие стишки:
Мысль любовну истребляя, Тщусь прекрасную забыть, И ах, Машу избегая, Мышлю вольность получить!
Но глаза, что мя пленили,
Всеминутно предо мной;
Они дух во мне смутили,
Сокрушили мой покой.
Ты, узнав мои напасти,
Сжалься, Маша, надо мной; Зря меня в сей лютой части, И что я пленен тобой.
— Как ты это находишь? — спросил я Швабрина, ожидая похвалы, как дани, мне непременно следуемой.
Но к великой моей досаде, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша.
— Почему так? — спросил я его, скрывая свою досаду.
«Потому» — отвечал он, — «что такие стихи достойны учителя моего, Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают мне его любовные куплетцы»
Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердо разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом.
Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений.
Швабрин посмеялся и над этой угрозою. —
«Посмотрим» — сказал он — «сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом.
А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти?
Уж не Марья ль Ивановна?
— Не твое дело, — отвечал я нахмурясь, — кто бы ни была эта Маша.
Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.
«Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник!» — продолжал Швабрин, час от часу более раздражая меня; — «но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками».
— Что это, сударь, значит?
Изволь объясниться.
«С охотою.
Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег».
Кровь моя закипела.
— А почему ты об ней такого мнения? — спросил я, с трудом удерживая свое негодование.
«А потому», — отвечал он с адской усмешкою, — «что знаю по опыту ее нрав и обычай».
— Ты лжешь, мерзавец! — вскричал я в бешенстве, — ты лжешь самым бесстыдным образом.
Швабрин переменился в лице.
«Это тебе так не пройдет»— сказал он, стиснув мне руку. — «Вы мне дадите сатисфакцию».
— Изволь; когда хочешь! — отвечал я, обрадовавшись. В эту минуту я готов был растерзать его.
Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу, и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши, он нанизывал грибы для сушенья на зиму.
«А, Петр Андреич!» — сказал он увидя меня; — «добро пожаловать!
Как это вас бог принес? по какому делу, смею спросить?»