Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом.
Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз.
«Вы изволите говорить» — сказал он мне, — «что хотите Алексея Иваныча заколоть и желаете, чтоб я при том был свидетелем?
Так ли? смею спросить».
— Точно так.
«Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли!
Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда!
Брань на вороту не виснет.
Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь; а мы вас уж помирим.
А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить?
И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник.
Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже?
Кто будет в дураках, смею спросить?»
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня.
Я остался при своем намерении.
«Как вам угодно» — сказал Иван Игнатьич: — «делайте, как разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати?
Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить?
Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся».
Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять.
«Воля ваша» — сказал он. — «Коли уж мне и вмешаться в это дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгу службы, что в фортеции умышляется злодействие противное казенному интересу: не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры…»
Я испугался и стал просить Ивана Игнатьича ничего не сказывать коменданту; насилу его уговорил; он дал мне слово, и я решился от него отступиться.
Вечер провел я, по обыкновению своему, у коменданта.
Я старался казаться веселым и равнодушным, дабы не подать никакого подозрения и избегнуть докучных вопросов; но признаюсь, я не имел того хладнокровия, которым хвалятся почти всегда те, которые находились в моем положении.
В этот вечер я расположен был к нежности и к умилению.
Марья Ивановна нравилась мне более обыкновенного.
Мысль, что, может быть, вижу ее в последний раз, придавала ей в моих глазах что-то трогательное.
Швабрин явился тут же.
Я отвел его в сторону и уведомил его о своем разговоре с Иваном Игнатьичем.
«Зачем нам секунданты» — сказал он мне сухо: — «без них обойдемся».
Мы условились драться за скирдами, что находились подле крепости, и явиться туда на другой день в седьмом часу утра.
Мы разговаривали, повидимому, так дружелюбно, что Иван Игнатьич от радости проболтался.
«Давно бы так» — сказал он мне с довольным видом; — «худой мир лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров».
«Что, что, Иван Игнатьич?» — сказала комендантша, которая в углу гадала в карты: — «я не вслушалась».
Иван Игнатьич, заметив во мне знаки неудовольствия и вспомня свое обещание, смутился и не знал, что отвечать.
Швабрин подоспел к нему на помощь.
«Иван Игнатьич» — сказал он — «одобряет нашу мировую».
— А с кем это, мой батюшка, ты ссорился? «
«Мы было поспорили довольно крупно с Петром Андреичем».
— За что так?
«За сущую безделицу: за песенку, Василиса Егоровна».
— Нашли за что ссориться! за песенку!… да как же это случилось?
«Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня запел ее при мне, а я затянул мою, любимую:
Капитанская дочь, Не ходи гулять в полночь.
Вышла разладица. Петр Андреич было и рассердился; но потом рассудил, что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело кончилось».
Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто, кроме меня, не понял грубых его обиняков; по крайней мере, никто не обратил на них внимания.
От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил, что все они люди беспутные и горькие пьяницы, и дружески советовал мне оставить стихотворство, как дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее.
Присутствие Швабрина было мне несносно.
Я скоро простился с комендантом и с его семейством; пришед домой, осмотрел свою шпагу, попробовал ее конец, и лег спать, приказав Савельичу разбудить меня в седьмом часу.
На другой день в назначенное время я стоял уже за скирдами, ожидая моего противника.
Вскоре и он явился.