«Нас могут застать» — сказал он мне; — «надобно поспешить».
Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги.
В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов.
Он потребовал нас к коменданту.
Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.
Мы вошли в комендантской дом.
Иван Игнатьич отворил двери, провозгласив торжественно «привел!»
Нас встретила Василиса Егоровна.
«Ах, мои батюшки! На что это похоже? как? что? в нашей крепости заводить смертоубийство!
Иван Кузмич, сейчас их под арест!
Петр Андреич! Алексей Иваныч! подавайте сюда ваши шпаги, подавайте, подавайте.
Палашка, отнеси эти шпаги в чулан.
Петр Андреич! Этого я от тебя не ожидала. Как тебе не совестно?
Добро Алексей Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан, он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?»
Иван Кузмич вполне соглашался с своею супругою и приговаривал:
«А слышь ты, Василиса Егоровна правду говорит. Поединки формально запрещены в воинском артикуле».
Между тем Палашка взяла у нас наши шпаги и отнесла в чулан.
Я не мог не засмеяться.
Швабрин сохранил свою важность.
«При всем моем уважении к вам» — сказал он ей хладнокровно — «не могу не заметить, что напрасно вы изволите беспокоиться, подвергая нас вашему суду.
Предоставьте это Ивану Кузмичу: это его дело».
— Ах! мой батюшка! — возразила комендантша; — да разве муж и жена не един дух и едина плоть?
Иван Кузмич! Что ты зеваешь?
Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у них дурь-то прошла; да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию, чтоб молили у бога прощения, да каялись перед людьми.
Иван Кузмич не знал, на что решиться.
Марья Ивановна была чрезвычайно бледна.
Мало-по-малу буря утихла; комендантша успокоилась, и заставила нас друг друга поцаловать.
Палашка принесла нам наши шпаги.
Мы вышли от коменданта повидимому примиренные.
Иван Игнатьич нас сопровождал.
— Как вам не стыдно было — сказал я ему сердито — доносить на нас коменданту после того, как дали мне слово того не делать? —
«Как бог свят, я Ивану Кузмичу того не говорил» — отвечал он; — «Василиса Егоровна выведала все от меня.
Она всем и распорядилась без ведома коменданта.
Впрочем, слава богу, что все так кончилось».
С этим словом он повернул домой, а Швабрин и я остались наедине.
— Наше дело этим кончиться не может — сказал я ему.
«Конечно», — отвечал Швабрин; — «вы своею кровью будете отвечать мне за вашу дерзость; но за нами, вероятно, станут присматривать. Несколько дней нам должно будет притворяться.
До свидания!» — И мы расстались, как ни в чем не бывали.
Возвратясь к коменданту, я по обыкновению своему подсел к Марье Ивановне. Ивана Кузмича не было дома; Василиса Егоровна занята была хозяйством.
Мы разговаривали вполголоса. Марья Ивановна с нежностию выговаривала мне за беспокойство, причиненное всем моею ссорою с Швабриным.
«Я так и обмерла» — сказала она, — «когда сказали нам, что вы намерены биться на шпагах.
Как мужчины странны!
За одно слово, о котором через неделю верно б они позабыли, они готовы резаться и жертвовать не только жизнию, но и совестию и благополучием тех, которые… Но я уверена, что не вы зачинщик ссоры. Верно виноват Алексей Иваныч».
— А почему же вы так думаете, Марья Ивановна? «
«Да так… он такой насмешник!
Я не люблю Алексея Иваныча.
Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб и я ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх».
— А как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь ли вы ему или нет?
Марья Ивановна заикнулась и покраснела.
«Мне кажется» — сказала она, — «я думаю, что нравлюсь».