Не могу выразить сладостного чувства, овладевшего мною в эту минуту. Я схватил ее руку и прильнул к ней, обливая слезами умиления.
Маша не отрывала ее… и вдруг ее губки коснулись моей щеки, и я почувствовал их жаркой и свежий поцелуй.
Огонь пробежал по мне.
«Милая, добрая Марья Ивановна, — сказал я ей — будь моею женою, согласись на мое счастие».
— Она опомнилась.
«Ради бога успокойтесь» — сказала она, отняв у меня свою руку. —
«Вы еще в опасности: рана может открыться. Поберегите себя хоть для меня».
С этим словом она ушла, оставя меня в упоении восторга.
Счастие воскресило меня.
Она будет моя! она меня любит!
Эта мысль наполняла все мое существование.
С той поры мне час от часу становилось лучше.
Меня лечил полковой цырюльник, ибо в крепости другого лекаря не было, и, слава богу, не умничал.
Молодость и природа ускорили мое выздоровление. все семейство коменданта за мною ухаживало.
Марья Ивановна от меня не отходила.
Разумеется, при первом удобном случае я принялся за прерванное объяснение, и Марья Ивановна выслушала меня терпеливее.
Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности и сказала, что ее родители конечно рады будут ее счастию.
«Но подумай хорошенько» — прибавила она: — «со стороны твоих родных не будет ли препятствия?»
Я задумался.
В нежности матушкиной я не сумневался; но, зная нрав и образ мыслей отца, я чувствовал, что любовь моя не слишком его тронет, и что он будет на нее смотреть, как на блажь молодого человека.
Я чистосердечно признался в том Марье Ивановне, и решился однако писать к батюшке как можно красноречивее, прося родительского благословения.
Я показал письмо Марьи Ивановне, которая нашла его столь убедительным и трогательным, что не сомневалась в успехе его, и предалась чувствам нежного своего сердца со всею доверчивостию молодости и любви.
Со Швабриным я помирился в первые дни моего выздоровления.
Иван Кузмич, выговаривая мне за поединок, сказал мне:
«Эх, Петр Андреич! надлежало бы мне посадить тебя под арест, да ты уж и без того наказан.
А Алексей Иваныч у меня таки сидит в хлебном магазине под караулом, и шпага его под замком у Василисы Егоровны.
Пускай он себе надумается, да раскается».
— Я слишком был счастлив, чтоб хранить в сердце чувство неприязненное.
Я стал просить за Швабрина, и добрый комендант с согласия своей супруги, решился его освободить.
Швабрин пришел ко мне; он изъявил глубокое сожаление о том, что случилось между нами; признался, что был кругом виноват, и просил меня забыть о прошедшем.
Будучи от природы не злопамятен, я искренно простил ему и нашу ссору и рану, мною от него полученную.
В клевете его видел я досаду оскорбленного самолюбия и отвергнутой любви, и великодушно извинял своего несчастного соперника.
Вскоре я выздоровел, и мог перебраться на мою квартиру.
С нетерпением ожидал я ответа на посланное письмо, не смея надеяться, и стараясь заглушить печальные предчувствия.
С Василисой Егоровной и с ее мужем я еще не объяснялся; но предложение мое не должно было их удивить. Ни я, ни Марья Ивановна не старались скрывать от них свои чувства, и мы заранее были уж уверены в их согласии.
Наконец однажды утром Савельич вошел ко мне, держа в руках письмо.
Я схватил его с трепетом.
Адрес был написан рукою батюшки.
Это приуготовило меня к чему-то важному, ибо обыкновенно письма писала ко мне матушка, а он в конце приписывал несколько строк.
Долго не распечатывал я пакета и перечитывал торжественную надпись:
«Сыну моему Петру Андреевичу Гриневу, в Оренбургскую губернию, в Белогорскую крепость».
Я старался по почерку угадать расположение духа, в котором писано было письмо; наконец решился его распечатать, и с первых строк увидел, что все дело пошло к чорту.
Содержание письма было следующее:
«Сын мой Петр!
Письмо твое, в котором просишь ты нас о родительском нашем благословении и согласии на брак с Марьей Ивановной дочерью Мироновой, мы получили 15-го сего месяца, и не только ни моего благословения, ни моего согласия дать я тебе не намерен, но еще и собираюсь до тебя добраться, да за проказы твои проучить тебя путем, как мальчишку, не смотря на твой офицерской чин: ибо ты доказал, что шпагу носить еще недостоин, которая пожалована тебе на защиту отечества, а не для дуелей с такими же сорванцами, каков ты сам.
Немедленно буду писать к Андрею Карловичу, прося его перевести тебя из Белогорской крепости куда-нибудь подальше, где бы дурь у тебя прошла.
Матушка твоя, узнав о твоем поединке и о том, что ты ранен, с горести занемогла и теперь лежит.
Что из тебя будет?
Молю бога, чтоб ты исправился, хоть и не смею надеяться на его великую милость.
Отец твой А.