Командиры, слышно, им довольны; а у Василисы Егоровны он как родной сын. А что с ним случилось такая оказия, то быль молодцу не укора: конь и о четырех ногах, да спотыкается.
А изволите вы писать, что сошлете меня свиней пасти, и на то ваша боярская воля.
За сим кланяюсь рабски.
Верный холоп ваш
Архип Савельев».
Я не мог несколько раз не улыбнуться, читая грамоту доброго старика.
Отвечать батюшке я был не в состоянии; а чтоб успокоить матушку письмо Савельича мне показалось достаточным.
С той поры положение мое переменилось.
Марья Ивановна почти со мною не говорила, и всячески старалась избегать меня.
Дом коменданта стал для меня постыл. Мало-по-малу приучился я сидеть один у себя дома.
Василиса Егоровна сначала за то мне пеняла; но видя мое упрямство, оставила меня в покое.
С Иваном Кузмичем виделся я только, когда того требовала служба.
Со Швабриным встречался редко и неохотно, тем более что замечал в нем скрытую к себе неприязнь, что и утверждало меня в моих подозрениях.
Жизнь моя сделалась мне несносна.
Я впал в мрачную задумчивость, которую питали одиночество и бездействие.
Любовь моя разгоралась в уединении и час от часу становилась мне тягостнее.
Я потерял охоту к чтению и словесности.
Дух мой упал. Я боялся или сойти с ума или удариться в распутство. Неожиданные происшедствия, имевшие важное влияние на всю мою жизнь, дали вдруг моей душе сильное и благое потрясение.
ГЛАВА VI. ПУГАЧЕВЩИНА. Вы, молодые ребята, послушайте, Что мы, старые старики, будем сказывати. Песня.
Прежде нежели приступлю к описанию странных происшедствий, коим я был свидетель, я должен сказать несколько слов о положении, в котором находилась Оренбургская губерния в конце 1773 года.
Сия обширная и богатая губерния обитаема была множеством полудиких народов, признавших еще недавно владычество российских государей.
Их поминутные возмущения, непривычка к законам и гражданской жизни, легкомыслие и жестокость требовали со стороны правительства непрестанного надзора для удержания их в повиновении.
Крепости выстроены были в местах, признанных удобными, заселены по большей части казаками, давнишними обладателями Яицких берегов.
Но Яицкие казаки, долженствовавшие охранять спокойствие и безопасность сего края, с некоторого времени были сами для правительства неспокойными и опасными подданными.
В 1772 году произошло возмущение в их главном городке.
Причиною тому были строгие меры, предпринятые генерал-маиором Траубенбергом, дабы привести войско к должному повиновению.
Следствием было варварское убиение Траубенберга, своевольная перемена в управлении, и наконец усмирение бунта картечью и жестокими наказаниями.
Это случилось несколько времени перед прибытием моим в Белогорскую крепость. все было уже тихо, или казалось таковым; начальство слишком легко поверило мнимому раскаянию лукавых мятежников, которые злобствовали в тайне и выжидали удобного случая для возобновления беспорядков.
Обращаюсь к своему рассказу. Однажды вечером (это было в начале октября 1773 года) сидел я дома один, слушая вой осеннего ветра, и смотря в окно на тучи, бегущие мимо луны.
Пришли меня звать от имени коменданта. Я тотчас отправился.
У коменданта нашел я Швабрина, Ивана Игнатьича и казацкого урядника.
В комнате не было ни Василисы Егоровны, ни Марьи Ивановны.
Комендант со мною поздоровался с видом озабоченным.
Он запер двери, всех усадил, кроме урядника, который стоял у дверей, вынул из кармана бумагу и сказал нам:
«Господа офицеры, важная новость!
Слушайте, что пишет генерал».
Тут он надел очки и прочел следующее:
«Господину коменданту Белогорской крепости капитану Миронову. «По секрету.
«Сим извещаю вас, что убежавший из-под караула донской казак и раскольник Емельян Пугачев, учиня непростительную дерзость принятием на себя имени покойного императора Петра III, собрал злодейскую шайку, произвел возмущение в Яицких селениях, и уже взял и разорил несколько крепостей, производя везде грабежи и смертные убийства.
Того ради, с получением сего, имеете вы, господин капитан, немедленно принять надлежащие меры к отражению помянутого злодея и самозванца, а буде можно и к совершенному уничтожению оного, если он обратится на крепость, вверенную вашему попечению».
«Принять надлежащие меры!» — сказал комендант, снимая очки и складывая бумагу. —
«Слышь ты, легко сказать.
Злодей-то видно силен; а у нас всего сто тридцать человек, не считая казаков, на которых плоха надежда, не в укор буди тебе сказано, Максимыч. (Урядник усмехнулся.) Однако делать нечего, господа офицеры!
Будьте исправны, учредите караулы, да ночные дозоры; в случае нападения запирайте ворота, да выводите солдат.
Ты, Максимыч смотри крепко за своими казаками. Пушку осмотреть, да хорошенько вычистить. А пуще всего содержите все это в тайне, чтоб в крепости никто не мог о том узнать преждевременно».
Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил.
Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что мы слышали.
— Как ты думаешь, чем это кончится? — спросил я его.
«Бог знает» — отвечал он; — «посмотрим.
Важного покаместь еще ничего не вижу.